— Это, Савва, — сказал я спокойно и твердо, глядя ему прямо в единственный глаз, — способ сделать так, чтобы мы дров таскали в два раза меньше, а барам наверху было теплее.
— Брешешь, — неуверенно буркнул он, подходя ближе и щурясь. — Как это — дров меньше, а тепла больше? Колдун, что ли?
— Наука, — отрезал я, вытирая черные от угля руки о штаны. — Механика. И физика движения газов.
Савва почесал в затылке, разглядывая схему. Ему явно хотелось обвинить меня в ереси и дать по шее, но перспектива таскать меньше дров сработала как магическое заклинание. Лень — двигатель прогресса, даже в девятнадцатом веке.
— Ну-ну, — наконец выдавил он. — «Механика»… Смотри мне, немец. Ежели урядник увидит, что стены портишь — шкуру спустит. А пока… иди дров принеси! Ишь, расселся, ученый…
Он пнул меня в сторону выхода, но я заметил, как он, прежде чем вернуться на лавку, еще раз оглянулся на мои рисунки. С опаской и любопытством.
Я пошел к поленнице, кривясь от боли в пояснице, но внутри меня горел маленький, злой огонек торжества.
Я заставлю этот чертов дворец работать эффективно. Даже если мне придется переложить каждый кирпич своими руками. Это будет мой первый проект. Мой «Hello, World» в этом варварском мире.
А потом разберемся и со вшами. Всего-то нужно найти щелок. Или деготь.
* * *
Социальный лифт в девятнадцатом веке работает просто: на твою спину грузят плетеную корзину с березовыми поленьями весом килограммов под сорок, дают пинка для ускорения и указывают на лестницу.
— Тащи, немчура, — напутствовал Савва, вытирая сальные руки о фартук. — Да смотри, не наследи там. В предбанник к их высочествам понесешь. Лакей встретит. И рылом не води, в пол смотри. Понял?
Я кивнул, скрипнув зубами. Понял, чего ж не понять. Я теперь вообще очень понятливый стал.
Корзина впивалась в плечи, лямки резали даже через толстый слой кафтана. Я поднимался по черной лестнице, чувствуя себя осликом из Шрека, только без права на шутки и веселые песенки. Каждый шаг отдавался гулом в висках. Из подвального ада я поднимался в чистилище.
С каждым пролетом воздух менялся. Исчезала кислая вонь немытых тел, уступая место аромату дорогого воска, лаванды и… страха. Да, здесь, наверху, пахло иначе, но напряжение висело в воздухе так же плотно, как угольная пыль внизу.
На площадке служебного входа меня перехватил вышколенный лакей в ливрее с позументом. Он посмотрел на меня как на кучу навоза, случайно закатившуюся на паркет.
— Сюда, — процедил он сквозь зубы, даже не повернув головы. — Живее.
Мы прошли по узкому коридору, обшитому деревянными панелями. За стеной слышались приглушенные шаги, звон фарфора, чье-то деликатное покашливание. Мир господ. Мир, где проблемы решаются росчерком пера, а не лопатой. Я шел, стараясь ступать тихо, хотя мои грубые сапоги грохотали по натертому полу как гусеницы танка.
— Сгружай здесь, — лакей ткнул пальцем в огромный ларь для дров, стоящий в углу просторной комнаты-предбанника. Сама комната была буферной зоной перед покоями. Высокие потолки, лепнина, изразцовая печь, сияющая белизной. — И тихо мне! Генерал занятия проводит.
Он исчез, оставив меня наедине с дровами и тишиной.
Я с облегчением скинул корзину. Спина отозвалась благодарным хрустом. Начал перекладывать поленья в ларь, стараясь не шуметь. Полено к полену. Аккуратно. Как дефрагментация диска — медленно и методично.
И тут за массивной дверью красного дерева раздался голос.
Не голос даже — визг. Тонкий, истеричный, наполненный таким ядом, что он мог бы прожечь лак на паркете.
— Вы издеваетесь надо мной, монсеньор⁈
Я замер с поленом в руках.
— Нет, генерал, — ответ прозвучал глухо. Уже слышимый ранее ломкий бас. Николай.
— «Нет, генерал»! — передразнил визгливый голос. Я узнал его. Ламздорф. Тот самый старик с плаца. Сейчас он звучал не как наставник, а как психопат, у которого сдали нервы. — Вы посмотрите на это! Посмотрите! Что это такое, я вас спрашиваю⁈
Пауза. Гнетущая, тяжелая тишина.
— Чернила, генерал.
— Чернила! — взвизгнул Ламздорф. — Грязь! Неряшливость! Вы Великий Князь или писарчук какой-то⁈ Вы — Романов! На вашем манжете пятно! Пятно размером с грош! Как вы смеете являться на урок в таком виде⁈
Я осторожно, стараясь не дышать, подошел ближе к двери. Щель была микроскопической, но звук проходил отлично.
— Я случайно задел чернильницу, когда писал перевод, — голос мальчика был ровным, безэмоциональным. Словно говорил автоответчик.
— Случайно⁈ У Романовых не бывает случайностей! Неряшливость в одежде есть признак неряшливости в мыслях! А неряшливость в мыслях ведет к крамоле и слабости!
Слышно было, как кто-то быстро зашагал по комнате. Тяжелые, дерганные шаги.
— Руку! — рявкнул генерал.
Сердце у меня пропустило удар. Я стоял в чужом времени, в чужом теле, с поленом в руках, и чувствовал, как стынет кровь. Это не мое дело. Сейчас я холоп. Я функция. Если меня застанут подслушивающим — запорют.
Но я не мог сдвинуться с места.
— Руку, я сказал! На стол!
Шорох ткани. Видимо, Николай положил руку на столешницу.
А потом раздался звук.
Он был коротким, сухим и страшным.
Хрясь!
Звук удара тяжелой деревянной линейки — или чего похуже — по живой плоти. По костяшкам пальцев.
Я дернулся, будто ударили меня. Полено сжал так, что кора впилась в ладонь.
Ни звука в ответ. Ни вскрика, ни стона. Гробовая тишина.
— Еще раз! — прошипел Ламздорф. — Чтобы вы запомнили, Ваше Высочество, что чистота мундира — это лицо империи!
Хрясь!
Снова этот влажный, резкий звук удара.
Внутри меня что-то перевернулось.
Я бывший айтишник. Я человек логики. Я знаю историю. Я знаю, что Николай I станет «Николаем Палкиным». Жестоким, педантичным, «оловянным» императором, который заморозит Россию на тридцать лет, проиграет Крымскую войну и умрет, оставив страну в руинах. Историки пишут про его «солдатскую тупость», про его ненависть к свободному слову.
Но сейчас, стоя за этой дверью, я слышал не будущего тирана.
Я слышал, как методично, удар за ударом, ломают психику ребенка.
Хрясь!
— Вы плачете? — голос Ламздорфа сочился презрением. — Слезы? Только женщины плачут! Глотайте! Терпите! Офицер должен быть из стали!
— Я не плачу, — глухо, сквозь зубы, ответил мальчишка. Голос дрожал, но не сорвался.
Я