Я открыл заслонку, сунул руку внутрь. Так и есть. Прямоток. Канал широкий, как проспект, труба высокая. Весь жар со свистом улетает в небо, отапливая петербургских ворон, а кирпич просто не успевает прогреться. КПД — процентов пятнадцать, не больше. Энергоэффективность уровня «катастрофа».
— Ну что, пациент, будем делать резекцию, — пробормотал я, сбрасывая кафтан. Остался в грязной рубахе. Холодно, но работа согреет.
Ерофей выделил мне в помощь самого молодого и бестолкового подмастерья — Ваньку. Глина, песок и кирпич уже лежали горой на ветоши, чтобы не попортить паркет.
— Ломай, — скомандовал я Ваньке.
Парень вытаращил глаза.
— Как ломай, дядька Максим? Всю?
— Лицевые изразцы аккуратно снимай, складывай по порядку — один кирпич за другим. А внутрянку — выбивай к чертям. Нам нужно нутро перебрать.
Мы работали как проклятые. Я чувствовал себя хирургом, который проводит операцию на сердце в полевых условиях. Мы разобрали «брюхо» печи за три часа.
Теперь — архитектура.
В моем времени это назвали бы «колпаковой печью» системы Кузнецова, адаптированной под реалии 19 века. Или, проще говоря, принцип свободного движения газов. Горячий воздух должен не вылетать в трубу, а подниматься вверх, под свод «колпака», застаиваться там, отдавая тепло кирпичу, и только остывая, опускаться вниз и уходить в дымоход.
Я чертил схему прямо на полу куском мела. Ванька смотрел на мои каракули с суеверным ужасом.
— Теперь раствор, — я подошел к корыту с глиной. — Соль где?
— Туточки, — Ванька протянул мешочек. — А зачем соль-то? Суп варить?
— Суп из топора, — буркнул я. — Сыпь. Горсть на ведро.
Соль повышает гигроскопичность и прочность шва при высоких температурах. Старый лайфхак. Глина не так быстро отдает воду, швы не трескаются при первой топке. А еще я потребовал добавить в раствор мелко рубленую солому и, к ужасу Ваньки, заставил его бежать на кухню за десятком сырых яиц. Белок — отличный пластификатор.
— Ты точно колдун, — шептал Ванька, разбивая яйца в глиняную жижу. — Яичницу с землей мешаешь…
— Мешай, не болтай. Нам нужен монолит.
Кладка шла тяжело. Руки ныли от усталости. Я выкладывал каналы, сужал их, создавая «катализатор» горения, расширял камеру дожига.
Я делал не просто печь. Я делал реактор.
Ерофей пару раз заглядывал в комнату, скептически хмыкал, глядя на мою странную конструкцию внутренностей, но не лез. Ждал провала.
К ночи второго дня мы закончили. Печь стояла собранная, швы затерты. Выглядела она так же, как и раньше — благородно, в белых изразцах. Но внутри у нее теперь был новый «движок».
— Всё, — я вытер пот со лба рукавом, оставляя глиняный развод. — Теперь сушка.
Мы разожгли маленький огонек. Щепки. Нельзя сразу давать жар — разорвет. Нужно прогревать медленно, нежно. Я сидел у открытой дверцы всю ночь, подкидывая по одной лучине, слушая, как гудит и дышит мой глиняный голем. Я спал урывками, прямо на полу, просыпаясь от каждого треска.
К утру пришел Карл Иванович. С ним — Ерофей и еще пара лакеев. Управляющий выглядел так, словно его ведут на эшафот.
— Ну? — спросил он с порога. В комнате было прохладно. Не холодно, но и не жарко. — Где твоя «механика»?
— Рано, — прохрипел я, поднимаясь с колен. Спина хрустнула. — Глина сырая ещё. Но сейчас затопим по-настоящему.
Я заложил полную топку березы. Сухой, звонкой.
Чиркнул кресалом. Береста занялась мгновенно. Пламя лизнуло поленья, и огонь загудел.
Все напряглись. Ерофей сделал шаг назад, ожидая, что сейчас дым повалит в комнату, как это обычно бывало при нарушенной тяге.
Но дыма не было.
Пламя рвануло внутрь, словно его засосал пылесос. Печь загудела — низко, басовито и мощно. Это был звук работающей турбины.
Я закрыл поддувало, оставляя узкую щель. Огонь из оранжевого стал соломенно-желтым, почти белым. Режим максимального дожига.
Десять минут. Двадцать.
В гостевой стояла тишина. Карл Иванович нервно теребил пуговицу на жилете. Ерофей щупал изразцы.
— Холодная пока, — буркнул он злорадно.
— Терпение, — сказал я. — Теплоемкость. Слышал о таком?
И тут началось.
Сначала воздух вокруг печи задрожал. Потом тепло пошло волной. Не резким, обжигающим жаром, как от буржуйки, а мягким и плотным излучением.
Стенки печи нагревались равномерно. От низа до самого верха. Мой «колпак» работал. Горячие газы заполнили полость, отдали энергию кирпичу и только потом ушли в трубу.
Через час в комнате стало жарко. Реально жарко. Я снял жилетку. Карл Иванович расстегнул воротник.
— Дров сколько спалили? — подозрительно спросил Ерофей, заглядывая в топку. Там догорали поленья.
— Одну закладку, — ответил я. — Охапку. Раньше, говорите, три воза жгли?
Ерофей побледнел. Он коснулся дальнего угла печи, который раньше всегда оставался холодным. Одернул руку — горячо.
— Свят, свят… — прошептал он. — Как есть чертовщина.
Карл Иванович прошелся по комнате. Подошел к окну. Инея на стеклах больше не было — он стаял, потек ручьями.
Он повернулся ко мне. В его маленьких глазках светилось не просто облегчение. Там светился калькулятор. Он считал, сколько дров можно сэкономить в масштабах дворца. И сколько денег положить себе в карман на этой экономии.
— Ну, фон Шталь… — протянул он, вытирая лысину платком. — Ну, удружил. Ай да сукин сын.
Он подошел ко мне вплотную, не обращая внимания на мой грязный вид.
— Значит так. Ваньке дам рубль на сладости, чтоб молчал про яйца. А ты…
Он оглядел меня с ног до головы.
— Хватит тебе в кочегарке гнить. Срамота это — такому мастеру уголь таскать. С сегодняшнего дня ты — смотритель каминов в княжеском крыле. Жалование положим… ну, скажем, три рубля. И харчи с людской кухни, а не помои.
Три рубля! Это повышение не на одну ступень, а сразу этажа на три. Прямой доступ наверх. Легальный. Без конвоя.
— Благодарствую, Карл Иванович, — я поклонился, стараясь скрыть триумфальную ухмылку. — Рад стараться во благо… теплосбережения.
— И вот еще что, — он понизил голос. — Я сажень дров спишу. По документам проведу. Тебе — слава как мастеру, мне — отчетность и спокойствие. Идет?
Коррупция. Родная и вечная. Я едва сдержал смех.
— Как прикажете. Мне слава не нужна. Мне бы сапоги новые.
— Будут тебе сапоги. С барского плеча найдем.
Когда они