В основном бесились дети. Чем-то страшно довольные, возбуждённые, перекрикивающиеся на бегу. Казалось, они долго ждали этого момента.
Завидев нас, мелюзга, словно по команде, начала плевать нам, рабам, под ноги, выкрикивая что-то непонятное на своём языке. Грязь, как обычно, была повсюду: под ногами хлюпала жижа из глины и нечистот, в воздухе витал запах гниения и дыма. Я так привык видеть изо дня в день одно и то же, что совершенно не понимал, чем вызвана такая искренняя радость.
Харм машинально толкал Норка вперёд, не обращая внимания на ликование местных. Я шел следом, стараясь не отставать, всматриваясь в лица людей. В них не было злобы, только какое-то дикое, необузданное веселье.
«Куда нас ведут? Что происходит?»
Мы шли по узкой извилистой улице, которая вела к центру деревни.
Вскоре добрели до столба — того самого, где я провёл свои первые дни рабства. Здесь меня ждала жуткая картина: трое рабов сидели на коленях, прислонившись к столбу спинами. Они были мертвы. Их руки — отрублены по локоть и валялись рядом с телами, а вокруг растекалась огромная лужа крови.
Рядом стоял ещё один раб, бледный, как смерть. Норк, увидев это зрелище, заскулил, как побитая собака. Орм что-то грубо скомандовал, и Норк, дрожа всем телом, перевёл мне:
«Стоять! Не двигаться! Смотреть!»
В этот момент я заметил, что у столба собрались все рабы, не только те, с которыми я работал в поле. Нас было около двадцати человек, не считая казнённых и того, кто стоял отдельно. Орм что-то громко говорил, жестикулируя и тыча пальцем в сторону стоявшего отдельно. Норк, переводя слова Харма, добавил от себя:
«Мёртвые воровать. Он доносить. Получил еду. Много».
Я уже видел, что в этом мире жизнь, особенно чужая — совсем не ценность. Выживает сильнейший или, как сейчас, самый подлый. Похоже, каждый готов пойти по головам, предать, убить, лишь бы самому остаться в живых. И если хозяева между собой связаны родством и соседством, то среди рабов единства нет. Каждый — сам за себя.
«Получается, чтобы выжить здесь, нужно стать таким же, как они… Предавать, воровать, убивать. Как далеко я готов зайти?» — мысли были мерзкие, но сейчас моральная оценка волновала меня меньше всего. Очень уж впечатляющим было зрелище, а жить мне по-прежнему хотелось.
Харм закончил свою речь. Он что-то рявкнул на предателя и махнул рукой, затем повернулся к нам и скомандовал:
— Назад!
Обратно мы шли в полной тишине. В лачуге царила гнетущая атмосфера. Никто не решался произнести ни слова. Каждый был погружён в свои мысли. Я лёг на место и закрыл глаза. Передо мной стояла картина казнённых рабов и лицо предателя. Он был напуган чужой смертью, но при этом — странно доволен. Ну а с чего бы ему не быть довольным? Он получил существенную прибавку жратвы и некоторую долю доверия от хозяев. Скорее всего, как ценного раба, его не пошлют на самые тяжёлые работы. Похоже, ценой жизни этих троих бедолаг он немного улучшил своё собственное существование.
Я не знал, что ждет нас завтра. Но понимал одно: чтобы выжить, нужно измениться. Нужно стать сильнее, хитрее, беспощаднее. Нужно научиться играть по их правилам. Но как это сделать, оставаясь человеком? Омерзение собственной слабости, вечный голод и этот вопрос мучили меня всю ночь.
* * *
Ночь выдалась на редкость скверной. Мало того, что в моей головушке были только мрачные мысли относительно будущего в этом месте, так ещё проклятые сквозняки! Дуло изо всех щелей, словно я был не в лачуге, а укрылся на ночь рыболовной сеткой посреди поля. И никакие жалкие попытки утеплиться рваной тряпкой не помогали. К утру я окончательно продрог и проклинал всё на свете, включая злополучный мир, местные дома и грёбаных ормов. Впрочем, ормов я проклинал в любом случае, просто сегодня — особенно яростно.
Ненависть — это то, что я ощущал всегда. И если первое время ненависть вызывали только мужики, владеющие этим стойбищем и кошмарными конями, то сейчас, несколько месяцев спустя, я одинаково мощно ненавидел всех их: и этих наглых визгливых баб, любящих ущипнуть исподтишка до синяка, и их гнусные отродья.
Дети были глазасты и замечали любую мелочь. Чувствовали свою силу и защищённость, но при этом не любили рисковать и никогда не били раба, если рядом не было взрослых. Зато в присутствии любого из ормов пинки и плевки от этих мелких ублюдков так и сыпались на беззащитных. Понятно, что взрослые поощряли такое поведение, но мне эти шакалята были отвратительны. Иногда я ловил себя на мысли, что не считаю ормов и их семьи людьми.
Попытки заснуть после таких мыслей оказались тщетными. Зато появилось время для более тесного общения с Норком. Слова давались тяжело, но, благодаря старанию Норка и моему желанию хоть как-то занять свой мозг, дело шло.
Я выяснил несколько полезных вещей: например, что на работы в поле отправляются, как правило, по утрам. Днём — реже, а уж вечером никто не станет гонять рабов в поле: темно, да и следить за нами некому. Вечера, по меркам этого адского места, считались временем отдыха. Правда, отдохнуть толком не удавалось, но сам факт грел душу.
Работы здесь делились на три категории: дерьмо, дерьмо… и ещё раз дерьмо. Первым дерьмом были конюшни, вторым — огороды, а третьим… я так и не понял. Норк сказал слово «думвагр», значение которого я не знал и не мог понять, как бы яростно ни жестикулировал мой собеседник.
После продолжительных попыток Норк сдался и просто махнул рукой, давая понять, что это что-то настолько ужасное, что даже объяснять нет смысла. Судя по его реакции, перспектива попасть на «думвагр» не вдохновляла никого. Я отчетливо понимал: лучше уж конюшня, чем неизвестность.
Глава 7
Наконец, солнце поднялось достаточно высоко, чтобы пробиться сквозь щели в стенах, и в лачуге стало немного светлее. Поднявшись и непроизвольно ёжась от холода, я почувствовал каждую больную мышцу своего тела, протестующую против утреннего подъема. Спина ныла, ноги гудели, но выбора не было: нужно было двигаться, иначе замёрзнешь окончательно.
Сегодня утром, как и вчера, никто за нами не пришёл. Однако, в отличие от вчерашнего дня, под обед нас всё же попоили, хотя до сих