Он обошёл костер трижды по часовой стрелке, выкрикивая что-то хриплое и гортанное.
Посох шамана стучал по утоптанной земле в такт его гортанным выкрикам. Каждый позвонок на нём казался мне отдельным счетом за враньё. Мне казалось, что он говорит что-то типа: «Вот, смотрите, это — от того, кому я обещал богатый урожай, а потом град побил все посевы. А этот — от женщины, у которой муж умер, так я сказал, что её дурной глаз прогнал его дух в царство мрака. А вон тот, побольше, — от парня, который после моего „обряда мужества“ полез на медведя с рогатиной. Классная коллекция, правда? Сувениры от лохов».
Он завершил круг и резко остановился прямо передо мной. От него пахло дымом, потом и чем-то кислым, будто забродившими грибами. В воцарившейся тишине было слышно, как шипит жир.
— Дух Вахраха не ушёл! — проскрежетал он, и по кругу прошёл сдавленный вздох. — Он цепляется к победителю! Я вижу его тень! Она мечется между огнём и твоей спиной!
«Ага, мечется, — мысленно парировал я. — И, наверное, вопит: „Верни мой жир, жулик! Я его триста лет копил!“»
Я стоял не двигаясь, чувствуя, как у меня затекают руки. Главное сейчас — не дёрнуться. Не дать ему повода крикнуть: «Вот! Тень дёрнула его!»
А в идеале — прямо сейчас от души влепить ему кулаком в морду. Сломать нос, оторвать хер и скормить ему же самому. Это что же ты, ублюдок старый, себе надумал? Обвинишь меня в том, что я одержим? Ты… смотри мне… я за себя не ручаюсь!
Шаман вдруг рванулся в пляс, завывая и тряся посохом. Перья на его накидке трепетали, костяшки гремели, а он ритмично выписывал ногами такие замысловатые кренделя, что я невольно зауважал его выносливость.
«Вот это кардио! С таким темпом он и правда до ста лет проживет, если, конечно, какой-нибудь „одержимый злым духом“ муж не приложет ему тем же посохом по башке».
Пляска длилась минут двадцать, после чего он замер, тяжело дыша, и вытянул костлявую руку в мою сторону:
— Он требует ещё одну жертву! Не мяса… а слова! — прошипел шаман. — Победитель должен назвать истинную причину своей победы! Дух хочет слышать правду! Иначе… он войдёт в круг и останется с нами навсегда!
Я почувствовал, как взгляд шамана впивается в меня, холодный и цепкий, как коготь. Он ждал. Ждал паники, запинки, пустого взгляда. Ждал, чтобы крикнуть: «Видите! Он пуст! Его язык скован духом вахраха!»
Я медленно перевёл дух, заставив себя расслабить плечи.
Вокруг снова зашептались. Я видел, как Айя, стоявшая у края света, напряглась. От меня ждали не просто слов о духах. От меня ждали исповеди. И я вдруг понял, какую ловушку он мне поставил. Если я начну нести околесицу про духа-помощника, он объявит это ложью и начнет «изгонять» уже меня.
Мысленно я послал шамана куда подальше вместе с его коллекцией позвонков. А потом сделал шаг вперёд, к самому костру. Жар опалил лицо.
— Дух Вахраха был силён, — сказал я, и мой голос прозвучал тише, но как-то плотнее, утопая в треске пламени. — Но он ушёл!
Я не кричал, не боролся с шаманом. Я просто констатировал.
— Он ушёл сразу, когда я омыл себя! Когда стёр со своей кожи его кровь и слизь. Когда искупал свою душу! Сила древней души вахраха — в гнили, в темноте, в забытых страхах. Я просто смыл его с себя, используя мыло, которое заговорил и в которое положил нужные травы! И он не смог зацепиться!
Тишина повисла тяжёлой звенящей пеленой. Шаман замер, его вытянутая рука дрогнула. Он ждал вызова, борьбы, страха — чего угодно, но не этой странной тихой уверенности. Это было вне его ритуалов, вне его понятий. Это была не правда о тотемах и не ложь о духах. Это было что-то иное.
— Ты… говоришь пустые слова! — заскрежетал он, но в его голосе уже не было всесокрушающей власти, а лишь злоба старого актёра, у которого сорвали кульминацию сцены. — Дух требует жертвы!
— Он уже получил её, — я всё так же спокойно смотрел на него поверх костра. — Он получил понимание. А больше ему от меня ничего не нужно. Скажи, Заргас, Говорящий с духами, какие тёмные души толкают тебя ко лжи⁈
Я видел, как по кругу пошли недоумённые взгляды. Люди смотрели то на шамана, то на меня, пытаясь понять, чья правда весомее. Шаман продолжал стоять с протянутой рукой, но его поза теряла силу, превращаясь просто в старую, усталую фигуру в гротескном уборе. Магия страха, которой он опутал всех, дала трещину. И в эту трещину хлынуло что-то другое: пусть ещё не вера в мои слова, но зато — сомнения в его. Ритуал был непоправимо испорчен, потому что я отказался играть по его правилам, шагнув в ту сторону, где его посох и позвонки были бессильны.
Шаман медленно опустил руку. Его пальцы сжались в кулак, костяшки побелели. Он больше не смотрел на меня — его взгляд скользил по лицам вокруг, выискивая слабину, пробегая по глазам, в которых уже не горела прежняя уверенная покорность. Он видел ту самую трещину. Слышал, как под ногами уходит почва его власти. От этого его ярость стала слепой и потому ещё более опасной.
И тут… когда я ожидал новой атаки, включилась моя жена!
Она не кричала, не выходила в круг. Она просто сказала, громко и чётко:
— Мой муж победил вахраха. Он стоит здесь, целый. Он разделил с нами кровь и соль. Его слова — слова одного из нас. Его вера и его защита — сильны!
Для шамана слова дочери были ударом ниже пояса, ударом оттуда, откуда старик не ждал. И это изменило всё.
Шёпот снова пробежал по людям, но в нём уже слышалось не тревожное перешёптывание, а глухое одобрительное ворчание. Не стоит забывать, что запах от мяса стоял одуряющий, и это было добытое мной мясо! Всё же стол местных, особенно тех, кто был беден, мясо украшало очень редко. Как правило — по большим праздникам, когда ормы делились с ними своей добычей. А такие щедрые жесты с их стороны бывали редко.
Шаман отшатнулся,