Он сделал несколько шагов вперёд. Не пожелал приблизиться к мёртвой туше и сказал, уже обращаясь конкретно ко мне, не к народу:
— На правах победителя зверя, одержимого злыми духами…
«Да с хрена ли он одержим духами? Этот змеёныш просто пожрать пришёл. Слышал о такой вещице, как пищевая цепочка? Ну да… конечно, не слышал. Тебе бы только курить всякую дрянь да под юбку к молодым девкам лезть… Урод!»
— … тебе решать, как поступить с вахрахом!
Я отвёл взгляд от него и шагнул к телеге. Голос мой прозвучал хрипло, но громко. Намеренно громко, чтобы слышали все, кто собрался вокруг.
— Разделывать тут. Шкуру — снять целиком, осторожно. Мясо — часть на пир, часть в запас. Клыки и когти — мне. Желудок и внутренности…
А что с ними делать⁈ Мясо, как я понимал, — деликатес. Сам я разделывать нахрен ничего не буду. Явно среди местных есть опытный мясник. И…
Я повернулся и посмотрел на Айю. Надеясь, что по моему выражению лица и взгляду она поймёт: мне нужна помощь. Жена, хвала богам, тут же подошла ко мне, положила обе руки на плечо и прижалась. Шёпотом подсказала:
— Желудок — отцу. Внутренности — варгам.
Я кивнул, стараясь сохранить важное и слегка отрешённое выражение лица, как у истинного героя, погружённого в мысли о высоком, а не о том, как бы не рухнуть от усталости.
— Да. Так и сделаем, — сказал шёпотом, но потом поднял «громкость», чтобы слышали все. — Желудок — моему учителю! Внутренности — варгам. Пускай духи… — я чуть запнулся, проклиная всю эту шаманскую мистику, — … получат свою долю. Пускай духи и дальше защищают нас!
Моё распоряжение, отданное хриплым, но твёрдым голосом, сработало как команда к действию. Толпа ожила, зашевелилась. Мужики, ещё минуту назад застывшие в почтительном молчании, теперь смотрели на тушу уже с деловым, практическим интересом. Огромный ящер стремительно превращался в их глазах в хорошую добычу, от которой им сейчас отломится кусок.
— Эй, Борган! — крикнул кто-то сзади. — Ты же вахраха однажды разделывал! Давай, покажи класс!
Из толпы вышел коренастый, с длинными мускулистыми руками мужик. Он скептически осмотрел вахраха, плюнул себе под ноги:
— Ножи побольше несите да точильные бруски! — рявкнул он, уже хозяином положения подходя к телеге. — И чан для потрохов ёмкий! И не толпитесь все, воздуха не хватает! Воды натаскайте, мясо вымочить нужно!
Началась суета. Кто-то побежал за инструментом, кто-то за подставками. Женщины, до этого жавшиеся поодаль, теперь с жадным любопытством тянули шеи, обсуждая, когда будет пир и что нужно для готовки: какие травы собрать, какие овощи понадобятся. Детишки, забыв страх, пищали и пытались пролезть вперёд, чтобы потрогать страшные когти.
А я, наконец, позволил себе расслабиться. Всё напряжение, вся дикая собранность, державшая меня на плаву в момент стычки с шаманом, испарились. Ноги снова стали ватными. Я почувствовал, как Айя, всё ещё державшая меня за плечо, взяла на себя часть моего веса.
— Домой, — тихо, но не допуская возражений, сказала она. — Всё. Ты своё уже сделал. Теперь другие будут делать.
— Но нужно же понаблюдать и определить…
— Я всё сделаю сама, мой муж!
Я не сопротивлялся. Позволил ей развернуть меня и повести прочь от этого центра всеобщего внимания. Шаман всё ещё стоял на площади, не возвращаясь домой. Наши взгляды встретились на мгновение. Его отеческая, всё понимающая улыбка снова была на месте, но я понимал: этому козлу невесело.
Он проиграл этот раунд, но игра была далека от завершения. Он кивнул мне, будто благословляя на отдых. Я едва заметно кивнул в ответ, стараясь, чтобы в моём взгляде читалась не усталость, а великодушное снисхождение победителя, который может позволить себе удалиться, оставив суету другим.
* * *
Я провалялся до самой ночи. Не раздеваясь, в присохшей к коже грязи и крови, воняющий падалью и аммиаком. Сон был тяжёлым, без сновидений, словно меня вырубили дубиной, перед этим положив на кровать. Айя, как выяснилось, большую часть времени сидела у постели на низкой скамеечке, не шевелясь, будто каменный страж. Она, конечно, отходила отдать распоряжения, но затем возвращалась и охраняла мой сон.
Я проснулся от того, что всё тело ломило, каждый мускул кричал о своём отдельном существовании, а нос наконец-то снова начал чувствовать запахи, и первое, что он уловил, — это моё собственное непередаваемое амбре. В глазах стояла мутная пелена, но разум прояснился мгновенно, по-звериному.
— В баню, — хрипло сказал я, даже не спрашивая, который час. За «окном» была кромешная тьма, самая глухая пора.
Айя тут же ожила, хотя явно дремала в сидячем положении:
— Сейчас ещё ночь, отец говорил, что омовение до восхода…
— Духи не против, — перебил я её, с трудом отрывая спину от лежанки. Каждое движение было пыткой. — Мы идём в баню сейчас. Ты мне поможешь. Или я там один в этой темноте поскользнусь, расшибу свою геройскую башку об какую-нибудь бочку, и твой свежеиспечённый победитель вахарахов отправится к предкам самым позорным образом.
Она молча встала, её лицо в сумраке было неразличимо. Не было ни споров, ни упрёков. Лишь тихое, покорное:
— Как скажешь.
Она зажгла факел, помогла мне подняться, и мы вышли из дома. Деревня спала, а на том месте, где разделывали вахраха, было пусто. Ни тела, ни дела! Мне было неинтересно, куда подевали целого монстра, прекрасно понимал: Айя всё организовала, и этим вопросом я займусь завтра.
Мы шли по пустынной улице, и свет нашего факела выхватывал из мрака знакомые плетни и крыши, делая их чужими и призрачными. Я пошатывался, хреново видя в темноте, и Айя, передав мне пламя, молча подставила плечо. Я не стал отказываться: обнимать её было приятно.
Баня встретила нас запахом дыма, опалённых шкур и чего-то новенького. Но если учесть, как воняло от меня самого, привычный этому месту запах сейчас не раздражал. На удивление, в бане нас встретила та самая баба с большими обвисшими сиськами и недовольным лицом.
Она ни слова мне не сказала насчёт омовения! И это, пожалуй, было просто превосходно! Не хотелось мне ничего объяснять, пояснять, придумывать… также отметил, что она выглядела куда чище, чем в прошлый раз. Помылась! С моим-то мылом! Даже лицо светлее стало.
Хотя ещё неделю такой стирки в этом вонючем логове — и она опять покроется всяким