Приблизившись, я услышал приглушенные голоса. За деревьями стояли двое: шаман и… Харун! Я замер, прислушиваясь.
— … собирал золу для хозяина, — говорил Харун. — Он много получил за свой дар.
— Это не дар, — послышался голос Заргаса.
Это не дар… чё⁈ Какого хрена тут происходит⁈ Неужели эта гнида стучит на меня⁈
— Удалось ли тебе разузнать что-нибудь еще? — спросил шаман.
— Нет, Говорящий с духами, состав он не раскрывает. Очень осторожен, — ответил Харун.
Удар под дых! Мой раб, которого я чуть ли не на «руках ношу», шпионит за мной! Шпионит по наущению этого старого хрыча! Ярость вскипела во мне. Предательство от раба, которого я подкармливал, не слишком нагружал работой, ранило очень сильно!
Я стиснул кулаки, едва сдерживаясь, чтобы не выскочить из укрытия и не размозжить голову этому ублюдку. Но я заставил себя успокоиться.
«Ты подписал себе приговор, Харун. А ты, Заргас — роешь себе могилу!»
Глава 20
Холодный пот выступил на висках. Нужно было немедленно уходить, пока меня не заметили. Я медленно, стараясь дышать как можно реже, отступил назад, затаился в тени деревьев, а затем, уже в полной уверенности, что меня не видят, вернулся к рабским хижинам и пошёл в сторону дома.
В голове билась одна единственная мысль: су-у-ука! Тварь безбожная! Ну, Харун… Этот слизняк, которого я кормил, который жил лучше остальных рабов, оказывается, стучит на меня. И самое подлое — он делает это, используя мое доверие, мою, как он выразился, «осторожность». Он собирает информацию, чтобы передать шаману, этому старому ублюдку, который, отныне, видит во мне угрозу. Угрозу своим темным делишкам, своей власти. Теперь я был уверен на все сто процентов — Заргас видит во мне врага.
Вернувшись в дом, я осторожно улегся рядом с Айей, стараясь не разбудить ее. Закрыл глаза и… уснуть так и не смог. В моей голове было слишком много мыслей, и сон не шел.
«Су-у-ка! Да как он мог⁈»
Я кормил его сытно, не принуждал к непосильному труду, в отличие от тех, кто держал рабов в моей прошлой деревне. Даже если сравнить его существование с рабами живущими здесь — он в полном шоколаде! Я не видел, чтобы кого-то из местных угощал рабов мясом, чтобы кто-то из невольников укрывался даже старыми шкурами. И он, и Лили стали рабами не по моей прихоти, но именно я был к ним добр и заботился об их жрачке и удобстве. Именно я был для них «кормящей рукой». Я дал ему возможность чувствовать себя человеком, а не собакой, которую пинают и кормят дерьмом, а он, сука такая, решил подслушивать и доносить. И не просто так, а по наводке Заргаса! Может, боялся гнева шамана? Но… но ведь не пришёл ко мне, не сообщил, что шаман требует информацию, а начал торговать ею за моей спиной. Сука и есть!
Я лежал, глядя в потолок, пытаясь как-то осмыслить произошедшее. Ярость, конечно, была, но сквозь нее пробивалось холодное, расчетливое понимание. Здесь, в этом мире, у меня нет и не может быть друзей-приятелей. Такие друзья появятся только когда у меня будет реальная власть. И верить им — гарантированно получить нож в спину. Харун не просто предал меня — он стал опасен. Его шпионаж, направленный против меня по наущению Заргаса, говорил о том, что мои «изобретения» и внимание к ним местных стали угрозой для шамана.
Заргас видел во мне соперника, подрыв стабильности его власти и доходов. А ведь шаман, как любой человек, при власти, не потерпит конкуренции. Уж об этом-то я мог догадаться раньше!
Он, вероятно, уже чувствовал, что мои знания и способности могут вытеснить его «общение с духами» и ритуалы, которые были лишь прикрытием для манипуляций. И Харун, видимо, оказался для него удобным инструментом.
Но как избавиться от Харуна? Теоретически этот мужик — мой раб, а практически — я не могу его убить просто так. Это вызовет вопросы, на которые придётся отвечать. Открытое обвинение — это риск, это прямое объявление войны шаману. Заргас тоже может обернуть это против меня, сказав, что я расправляюсь с теми, кто осмеливается жить по указке духов.
Меня он, сейчас, на пустом месте, обвинить не может — сам же притащил в племя, и сам же женил на дочери. А вот если я перережу Харуно горло — возникнут вопросы и придётся отвечать. Нельзя привлекать к себе внимание таким способом! Нет, нужна хитрость. Надо создать ситуацию, где Харун сам окажется виноват, где его уход будет выглядеть естественным, даже желательным для всех.
Удушающая тишина дома, нарушаемая лишь мерным дыханием спящей Айя, казалась невыносимой. Мне было противно собственное бессилие, осознание того, что человек, которого я кормил и о котором, в некотором роде, заботился, оказался предателем. Но тупая ярость, пульсирующая в висках, постепенно уступала место холодному расчёту.
Харун не просто совершил подлость, он стал опасной помехой, элементом, который мог разрушить всё, что я строил. Ведь шаман, загнанный в угол страхом потери власти и влияния, теперь видел во мне не просто чужака, а прямого конкурента, способного разрушить его тщательно построенную систему манипуляций и обмана. И Харун, этот червь, которого я сам, по сути, вытащил из грязи, стал его орудием. Что ж, он выбрал свою сторону…
Я не мог позволить себе открыто конфликтовать с Заргасом. Его авторитет, основанный на суевериях и страхе, был слишком силен, а его способность манипулировать общественным мнением — слишком велика. Любое мое неосторожное движение, любое проявление силы или агрессии могло быть легко истолковано им как злоупотребление властью, как попытка установить тиранию.
Нет, путь мести был бы самоубийственным. Именно поэтому я должен был действовать иначе, более тонко, более расчетливо.
Цель: устранить Харуна, сделать его исчезновение естественным, неоспоримым, не оставляющим никаких следов подозрения на моем пути. Он должен уйти так, чтобы никто — ни Заргас, ни другие рабы, ни даже Айя — не заподозрили меня в причастности. Жена, кстати — молодец! Старый козёл хорошо знает людей и нашёл самое слабое звено. И это звено — не Айя. То-то мне последнее время казалось, что между шаманам и дочерью что-то не так. Старик как будто избегал её.
Передо мной стояла задача не просто «расправиться» с человеком, а нейтрализовать угрозу, устранить гнилые звенья в цепи, ведущей к Заргасу. Харун,