У меня замерло сердце. В моем кругу так никто не разговаривал. Я была девятнадцатилетней дурочкой, я еще не умела бояться, но мне вдруг отчего-то сделалось очень страшно. Я отодвинула стул, сказала: «Мне надо в уборную» — резко сказала, грубо. Чтобы обрезать, оборвать шелковую паутину, которая — я это чувствовала — меня оплетает и не выпустит, если не рвануться.
В туалете было зеркало. Первым делом я проверила, как я выгляжу. Я была некрасивая, всегда себе не нравилась, еще и специально криво стригла челку, носила какие-то хламиды. Вот и отлично, думаю, что я такая уродина. Загадала: если вернусь, а он ушел или пересел — значит, померещилось, и слава богу, и ничего не надо. А если досчитаю до ста, вернусь, а он там же и ждет, тогда… Тогда это судьба…
[У старухи уже и губы не шевелились. Сиделка решила, что больная наконец уснула, и тоже устроилась в кресле поудобней — подобрала ноги, прикрылась пледом, осторожно погасила лампу.
Надежда Яковлевна в самом деле уснула, но первое мая продолжилось и во сне].
…Что-то произошло, когда я досчитала до 81. Зеркало затуманилось, словно покрылось испариной. Я на миг перестаю себя видеть. Провожу по серебристой поверхности рукой, стираю испарину и вижу себя снова. Я такая же юная, с гладкой кожей и косой челкой, но это уж не она, не та девочка, а я. Всё пережившая, через всё прошедшая, всё знающая.
Не досчитав до ста, я оборачиваюсь, быстро иду назад. Неужели… Неужели я сейчас войду в зал, и снова окажусь в девятнадцатом году и Ося будет там?!
Ни о чем не думая, но очень торопясь, я дергаю ручку.
Да, я там. То есть здесь.
Играет граммофон, шаляпинский бас поет: «Сладкие сны, юные грезы любви…» Шумят голоса, раскатывается смех, звенит посуда, но всё это смутное, не более чем фон. Ясно и отчетливо я вижу только Осю.
Он никуда не делся. Он там, где был пять минут и шесть десятилетий назад. И лицо точь-в-точь такое же, сияющее молодостью и жизнью, но наши взгляды встречаются, и я понимаю: он тоже всё знает. Хочет подняться, но я иду через зал очень быстро, я уже рядом. Я сажусь и беру его за руки. Они горячие.
— Как же долго я тебя ждал, — говорит Ося, но не жалобно, а радостно. Пять минут назад мы были на «вы».
— Прости меня, прости, — бормочу я, не в силах оторвать глаз от его лица. — Если бы я только знала, если бы могла предположить… Я много раз собиралась, но стихи, но память…
Мне становится невыносимо страшно, что я сейчас проснусь и всё кончится. Я стискиваю его пальцы. Они отвечают на пожатие. Это не сон! Это на самом деле!
Он улыбается.
— Давай просто посидим и посмотрим друг на друга. «Мы с тобой на кухне посидим, сладко пахнет белый керосин. Острый нож да хлеба каравай. Хочешь, примус туго накачай. А не то веревок собери — завязать корзину до зари, чтобы нам уехать на вокзал, где бы нас никто не отыскал».
— Ты напишешь это только через двенадцать лет, — снова пугаюсь я.
— Чепуха. Теперь мы вместе. Времени больше не существует. Только сейчас и нездесь.
— Где это — «нездесь»?
— А вон там. Мы посидим, а потом выйдем вон туда, в нездесь.
Он показывает на дверь. Она открывается — в точности, как тогда. Опять кто-то вошел или вышел, но видно лишь сияющий розовым закатным золотом прямоугольник.
— На Николаевскую? Она сейчас Карла Маркса, — говорю я, как дура. — Я побывала здесь один раз и решила, что больше никогда сюда не вернусь. Там какой-то кинотеатр, кафе-мороженое. Ничего нашего там нет, давай лучше останемся здесь, мне больше ничего…
— Там то, чего мы никогда не видели, — перебивает Ося. Он вечно перебивал меня, не дослушав. Иногда это безумно меня раздражало. А сейчас я задохнулась от счастья.
— Что же? Что там? — смеюсь я.
— Понятия не имею. Выйдем — узнаем.
Он тоже засмеялся.
Утром, проснувшись, Вера увидела, что ее подопечная не дышит. Из-под приоткрытых век невидяще блестят глаза, губы растянуты в улыбке.
Вера не удивилась, не испугалась, лишь всхлипнула. Все говорили, что это последние дни, знала это и Н.Я., хотела умереть не в больнице, а дома.
Молодая женщина прикрыла ладонью холодные веки, а губы трогать не стала — пусть улыбаются. Молиться Вера не умела, сказала вполголоса: «Спасибо, хоть умерла легко».
Врачиха из «скорой помощи», усталая после ночной смены, даже не приложила фонендоскоп.
— Умерла бабулька? Э-хе-хе. Все там будем.
Примечания
1
«Посмертные записки мсье Гурона, согласно его последнему желанию сожженные непрочитанными» (фр.).
2
30 марта 1838 года, без четверти полночь.
Ну что ж, приступим (за неимением пока что другого названия).
3
Приди и воззрись на окрестную Радость:
Вот Ветер прохладный
Качает Листвой. (нем.)
4
Солнцеподобный взор (фр.)
5
Фредерик-Сезар де Ля Гарп. В России меня зовут Петром Ивановичем. (фр.)
6
Падение в (иное) время (фр.)
7
Слишком много величия, слишком мало нормальности (фр.).
8
Бородач (фр.)
9
эту неразумную планету (фр.)
10
с благодарностью и без сожалений (фр.)
11
Злой Рок (нем.)
12
«Боже, Боже мой, пошто оставил меня?» (нем.)
13
Ледяная каша (нем.)
14
Зову я смерть. Мне видеть невтерпеж
Достоинство, что просит подаянья,
Над простотой глумящуюся ложь,
Ничтожество в роскошном одеянье (Пер. С. Маршака)
15
Все мерзостно, что вижу я вокруг…
16
Здесь и прыгай (лат.)
17
«Свод канонического права» (лат.)
18
Дней лет наших — семьдесят лет, а при большей крепости — восемьдесят лет (лат.)
19
Расскажи мне историю рода Корнаро (исп.)
20
Дня Пресвятых Тела и Крови Господних (лат.)
21
Воспойте, уста, тайну
Достославного Тела,
Драгоценной крови…