Или она предпочитала смотреть в узкий, темный переулок Калле-Корнер, чтобы шум и краски суетного мира не рассеивали работу ума? Как многие дворцы Гранд-канала, этот палаццо узок фасадом, обращенным к воде, и длинен своей непарадной частью — окна большинства покоев глядят на темные стены соседних домов. Отличный фон для работы воображения, рисуй по такому холсту что захочешь.
В этом переулке я мою Елену и увидел — как только сделал снимок.
Ей одиннадцать лет, домашние зовут ее Ленучча. Она только что вышла из дверей (вон там, слева) и движется нам навстречу. За спиной у нас причал, там пришвартована нарядная гондола, украшенная сине-желтым флагом рода Корнаро.
SANGUIS HOMINI
Рассказ
1. Кровь жизни
Как обычно, маменьку пришлось ждать. Папа с его всегдашней нетерпеливостью спрыгнул в гондолу первым, подхватил Ленуччу за талию, усадил на подушки и тоже сел, картинно подбоченившись. Знал, что на патриция Корнаро, президента Финансовой палаты Республики, глазеют и с набережной, и с воды. Для того и держал сверкающую позолотой гондолу с алым балдахином, а наряжался с роскошной небрежностью: сафьяновые башмаки продуманно запылены, жемчужный камзол нараспашку — чтоб под ним было видно парчовую maglia. Он и Ленуччу хотел разрядить как куклу, в шелка и левантийский бархат, еле-еле убедила его, что являться в божий монастырь щеголихой неуместно.
Маменька наверняка задержалась в антикамере, там у самых дверей висит большое зеркало. Перед выходом она всегда себя осматривает и хорошо еще, если всего лишь поправит прическу, а может вернуться в гардеробную, чтоб одеться как-то иначе, и тогда ожидание затянется надолго. Маммина выросла в бедности, с одним-единственным платьишком, поэтому она никогда не насыщалась нарядами. Это, прочитала Ленучча в «Corpus Juris Canonici»17, называется «суетное любование» и почитается у отцов церкви грехом третьей категории, из нетяжких, искупается двадцатикратным чтением «Господи, согрешихом». Епитимью за маменьку всегда выполняла Ленучча, что допускается каноном, когда грешник по уважительной причине не может произнести святые слова сам. Маммина не умеет читать и не способна к заучиванию наизусть, а это причина уважительная.
— Ах, совсем не так думал я отметить твое одиннадцатилетие, — сказал Джанбаттиста, нежно глядя на свою худенькую, прозрачноликую дочку, в черном платье казавшуюся еще бледней обычного. — Я бы устроил великолепное празднество, пригласил бы всю «Золотую книгу». Ты прочла бы стихи на пяти языках, потом сыграла бы на клавикордах и спела ту чудесную кантату, что сочинила на Святую Пасху, и все увидели бы, какое чудо подрастает в доме Корнаро. А потом я закатил бы пир с речами и тостами. И назавтра о моем маленьком сокровище говорила бы вся Венеция.
Девочка, содрогнувшись, тихо ответила:
— Вы сделали мне прекрасный подарок, самый лучший подарок — тот, о котором я мечтала. Я очень, очень благодарна за это, батюшка.
Подарок, который выпросила для себя именинница, был необычным: провести лето в монастырском уединении, где ничто не будет отвлекать от занятий. Учителя будут приходить к высокородной ученице не в палаццо, а в божью обитель.
Прибежала Джина, маменькина камеристка, передала, чтоб отправлялись без госпожи. Она решила переодеться во всё палевое — этот цвет больше соответствует настроению дня. Синьора доберется до монастыря на собственной гондоле. У маменьки лодка была меньше, чем папенькина, но еще нарядней, с ажурной башенкой.
Синьор Корнаро махнул рукой, крикнул зычным голосом, каким некогда отдавал команды с капитанского мостика:
— Отчаливай!
Кормщик оттолкнулся от причала, длинное весло заскрипело в уключине-форколе, герольд на носу приложил к губам тромпету и принялся трубить: дорогу его милости синьору президенту!
Доплыли до угла, повернули на Сан-Луку, потом еще раз и еще. Монастырь Святой Магдалины располагался на отшибе, за Арсеналом. Дойти пешком до него было бы быстрей, чем описывать зигзаги по каналам, но Джанбаттиста хотел привезти свою драгоценную Ленуччу торжественно, чтобы аббатиса поняла, как ей повезло: из полусотни венецианских монастырей семья Корнаро выбрала именно этот, маленький и ничем не знаменитый. На самом деле по просьбе барышни обиталище выбрал Бог. Из вазы со свернутыми бумажками (на каждой название) вытянулась обитель, о которой в палаццо никто раньше не слыхивал.
— По крайней мере штукатурка не облуплена. Ну, поглядим, что внутри. Если грязно и убого, я свою дочь здесь не оставлю, — проворчал Джанбаттиста, когда лодка остановилась у каменных ступенек. Они поднялись к небольшой площадке, врезанной прямо в глухую стену. Калитка открылась навстречу.
— Ждем, ждем вашу милость, — прошелестел тихий голос.
Джанбаттиста довольно хмыкнул. Судя по блеснувшему в полумраке большому эмалевому кресту, встречать высоких гостей вышла сама настоятельница.
За стеной оказался немаленький сад — по венецианским понятиям изрядная роскошь. Там даже журчал фонтан. Двери келий выходили в галерею и были отделены друг от друга розовыми кустами. Ныне, в самом начале июня, ветки алели, желтели, белели, пунцовели распустившимися бутонами, от аромата воздух был сладок и маслен.
— Я приготовила для синьорины самый уединенный покой, вон в том углу, — объясняла мать Эмилиана, кланяясь на каждом шагу. Из-за этого ее лицо почти все время было опущено, а когда ненадолго поднималось, оказывалось, что опущены глаза — лишь темнели тени под длинными ресницами. — Устав нашей обители предписывает никогда не запирать двери, и многие благочестивые женщины приходят помолиться Святой Магдалине даже в ночное время, поэтому я рассудила, что так синьорине будет спокойнее. Это большая честь для нас, и я желаю, чтобы вы, благородный господин, остались всем довольны.
Келья синьора Корнаро приятно удивила. Не унылая каменная щель, а весьма уютная комната, с недурной кроватью и даже ковром на полу. У окна уже стояли доставленные из палаццо клавикорды, письменный стол с полкой, на ней — Ленуччины книги.
— Промысел Божий выбрал неплохое место, — признал Джанбаттиста. — Вот вам. Если не разочаруете меня, получите еще.
Плата была внесена заранее, но он бросил аббатисе еще и кошель, звякнувший золотом. Та поклонилась.
А Ленучча впала в грех уныния. Совсем не того ждала она от монастырского житья. Какая может быть аскеза, какое очищение, если здесь мягкая перина, и ковер, и канделябры сияющей бронзы! В чем умысел Всевышнего? Почему из всех святых мест Он избрал для рабы Своей именно это? Неужто в знак того, что не одобряет ее