Многолетний труд-поиск в условиях на краю сил (вспомним ефремовскую констатацию: высшее счастье всегда на краю сил!), требующий неимоверного слитного напряжения тела, души и интеллекта, выявил, выточил, словно друзу кристалла, удивительный ефремовский дух. Дух, для которого красота женщины в известной мере противостояла красоте чисто природной, так как была одушевлённой, действующей, чувствующей. Человек — часть природы, но глубокое чувство и разум — то, что преодолевает природные циклы. И чисто природная, инстинктивная тяга к женщине недаром трансформируется в светлое чувство любви и неизменной благодарности. Вспомним восхищённое определение статуи Тиллоттамы безвестным индийским ценителем: заря на цветке или цветок на заре, но несомненная заря!
Ефремов давал женщинам очень много — зёрна красоты, которые он собирал, вываивал во встреченных им красавицах, пытался переоткрыть и сообщал через танец любви. За то они его и любили. Отношение это изначально было не потребительское (чему свидетельством, например, игра в Гарун-аль-Рашида, после перенесённая в «Лезвие бритвы»), он помнил про всё, пытался заклясть в слове переживание реальности необычайного и тем — сохранить и охранить свою память. Значит — сделать достоянием всех людей, о чём и писал, показывая осознанность своей работы.
Иван Антонович чётко отделял похоть от страсти, понимал самую насущную необходимость для каждого человека понимать эти моменты и практически прикладывать их. Мерилом ответственности тогда становится качество духа, готовность к саморефлексии и пониманию того, на каком месте во внутреннем космосе ты находишься в данный момент, что тобой движет в том или ином порыве. Необходимо понимать, что корни ефремовской антропологии лежат именно здесь. Отсюда и великая правда его персонажей, полных чувственной силы, исключительного здоровья, но не ограниченных этим, ибо если ты не растёшь внутренне, духовно, то и не сможешь достойно распорядиться здоровьем и чувственностью. Невозможно получить высшее наслаждение без подключения высшего регистра. Ефремов своим примером ясно показывает выбор: чёрная дыра биологии или тело как ножны духа.
С раннего возраста он познавал те тончайшие переходы, которые для большинства в лучшем случае являются недоступной грёзой, но которые и составляют важнейшую часть изначальной осевой природы человека и вехи перспективных путей его становления. Традиционная формальная мораль прежних закрытых сообществ на одной стороне, холодный пресыщенный биологизм, неизбежно приводящий к цинизму и апатии, — на другой стороне. Ефремов шёл высшей колесницей, превозмогающей монотонное качание маятника, показывая этим пример возможностей реальной жизни.
История поисков любви и глубокая благодарность ко всем женщинам, встретившимся, пусть и мимолётно, на этом пути, стремление запечатлеть для других свой опыт — вот основная интенция рассказов, то, что двигало Ефремовым при их написании.
[3]
ОТ АВТОРА
Several extraordinary women in my life [most kindred and intimate excluded], from whome I learned so much.
I don't know who is living now and who passed away, but dedicate this trustful accounts to their lucid memory, pure and noble souls and beautiful bodies.[4]
Истории тринадцати[5] женщин, встреченных мною в жизни, вовсе не обнимают всего моего опыта, и все «оффициальные» близости здесь не упомянуты.
Записи эти сделаны вовсе не для доказательств моих доблестей или каких-либо особенных «побед». Точно так же, не для перечисления эротических качеств возлюбленных, хотя, конечно, без эротических характеристик обойтись было нельзя, да и зачем?
Но суть — в великой красоте Эроса, физической любви как сочетания красивых тел и, главное, в постепенном восхождении к чистым высотам пламенной страсти и постепенном поиске этой красоты, с годами становившимся всё более осознанным.
Встречи, описания здесь отобраны именно по этому признаку — каждая из возлюбленных, которая дала мне очередное посвящение Афродиты и подняла от животного желания к человеческой страсти, как орудие взлёта духовных и физических сил или просто чистого и благородного порыва к красоте, счастью и помощи своей подруге. Поэтому здесь упомянуты и более или менее долгие связи, и очень короткие — но те, которые подходят под определение служения и восхождения с 16 лет моей жизни. Но когда прежде, до встречи с Т.[6], я «временами не справясь с тоскою и не в силах смотреть и дышать, я глаза закрываю рукою, о тебе начинаю мечтать»[7] — когда приходило такое настроение, то из всех тринадцати мечталось о Кунико и Мириам. Почему? Из-за краткости или обречённости на разлуку? Из-за трагического обрыва и невозможности обрести снова? Не знаю.
Эти тринадцать говорят о великом разнообразии красоты и безконечных возможностях любви, если встречаются двое, оба мечтающие о чём-то высоком в жизни и страсти, о Галатее, Афродите или царице фей, даже Цирцее, которая не страшна ищущим красоту.
Может быть, эти отрадные и откровенные записи покажут идущим позади в потоке времени всё величие и неисчерпаемость физической любви. Если они будут чуткими, осторожными и обязательно добрыми, будут следовать древней мудрости Эроса, то всё это и ещё гораздо больше будет возможно для них.
Ведь то, что описано здесь, произошло в бедные, но светлые, почти нищенские годы начала советской власти, затем в трудные периоды первых пятилеток, в страшную войну и годы опасной для всякого интеллигента кровавой сталинщины. Гораздо больше возможностей у тех, чья жизнь придётся на более лёгкие времена.
Примечание.
Никаких подлинных фото по условиям времени и обстоятельств не могло быть [далее приписка мелким почерком] храниться в эти, вернее, последовавшие сталинские времена.
Прилагаемые изображения отражают лишь сходство и показывают особенности (физические) каждой леди.
Наиболее соответствуют (некоторые почти точно, т.к. искались многие годы) изображения Лизы, Люды и Мириам, одно маленькое для Л.М.
Так я прозвал первую женщину в моей жизни. Она стала моей возлюбленной в 1923 году. Мне было шестнадцать лет, а ей — двадцать три. Она была женой радиоинженера С. и жила в одной со мной большой барской, коммунальной квартире Петрограда. Звали её Зоя, но все, начиная с мужа, почему-то звали её Жека. Брюнетка, небольшого роста, или среднего (как-то неточно помню), крепкая, с широкими бёдрами и маленькими ногами, она не была красивой, но то, что раньше называлось «пикантной».
Я тогда усиленно занимался гимнастикой, подолгу жил в нетопленой комнате и повесил вместо люстры канат, по которому лазил несколько раз в день, согреваясь. Жека иногда возилась со мною, как девчонка, и просыпавшаяся сексуальность, вероятно, чувствовалась ею,