В состоянии великого подъёма, какой я переживал, мысли бежали особенно ясно, быстро и проницательно. Я ни на одну секунду не мог, конечно, подумать о Люде сколько-нибудь плохо — только любовь и желание были в моих думах. И всё же... как-то странно было — почему Люда так покорно жила в плену низкой страсти, уже понимая и чувствуя своё унижение? Разве нельзя было уйти — просто так, шагнув за порог немилого дома? Разве нельзя было не подчиняться? Ведь не всё время властвовало над ней возбуждающее зелье или воля её мужа! Конечно, такой девчонке было трудно сразу разобраться во всей этой смене привязанностей и предательств, но всё же не долго ли Люда была игрушкой? Значит, дело было не только в обмане, но и в том, что её саму увлекла сладострастная игра французской богемы!
А если так, то Люда тем самым перешла какую-то грань, отделяющую жаркую страсть от разврата, красоту от безобразия, чистоту от грязи.
— Ну, что ж, пусть перешла, — говорил я себе, — разве моя любимая не могла ошибиться, упасть, чтобы подняться? И разве это не будет моей заслугой, если я помогу ей подняться, забыть про всё случившееся, так, как она его забыла сейчас, поднявшись в светлом взлёте тела и души?
И всё же какой-то горький осадок незаметно оставался и копился в самой затаённой глубине чувств. И однажды это ядовитое, клубком свернувшееся в сердце пресмыкающееся вдруг показало зубы.
Мы с Людой совершали очередное служение Афродите, и Люда отдавалась мне, прижавшись ко мне спиной и вся изогнувшись, охватывала руками мою шею, а я играл сосками её изумительных грудей. Внезапно я весь дрогнул, вспомнив, что это, наверное, так, как началось у Люды со скульптором в его мастерской. Девушка, почувствовав во мне что-то и стараясь стать ещё полнее моей, стала всячески изгибаться в своей осиной талии, вертя задом и всё сильнее прижимаясь ко мне. Но во мне уже полз какой-то странный холодок, неиспытанным ужасом повеяло от внезапного ощущения, что я посмотрел на Люду со стороны, не участвуя в порыве её любви всей своей душой.
Появившееся быстро исчезло, и я даже забыл про это, но оно появилось снова и снова. Я пытался преодолеть его самой бешеной страстью, но чем сильнее становилось желание и чем больше близость, тем больше меня грызло то, что всё это Людой уже было испытано, что не я первый породил её необычайную страстность, что её первые порывы уже были отданы неизвестным мне грязноватой жизни людям и что я вообще не был у неё первым. Сказалась та проклятая отрава буржуазной морали и христианской религии (вернее — древнееврейской), которая была всосана с молоком матери, с детства впитана с книгами, картинами, притчами и фильмами. Та отрава, что заставляет требовать от женщины-избранницы невинности, никому, по сути дела, не нужной, что заставляет считать женщину, уже отдавшуюся кому-либо, — падшей.
Я никогда не думал об этом серьёзно и, живя в свободной половой морали, считал себя застрахованным от проявления тысячелетней глупости.
Теперь это подползло ко мне с неожиданной стороны. Самая сильная влюблённость, самый высокий накал страсти требовали какого-то внутреннего абсолюта, абсолютности во всём от избранной подруги. Это было нелепо, дико, страшно, но это было так, росло и усиливалось. Я дошёл до того, что, любуясь Людой или целуя её прекрасное тело, не мог избавиться от мысли, что вот так же целовали её те ненавистные мне люди. Восхитительная линия её круглых бёдер, без малейшей западинки или неточности формы, — но разве это не приобретение целых лет замысловатой страсти? Красивые выпуклости мышц на передних сторонах бёдер — я их ещё не видел у своих прежних возлюбленных, это чувственно красиво - но ведь оно появилось от слишком частых вскидываний и объятий её точеных ног. Да и сама-то тонкая талия, такая что я почти что мог обхватить её своими пальцами — ведь и это, пожалуй, тоже от несчётных извивов в самых разных позах в мужских объятиях.
И мне осталось только признаться Люде, что я не удержался на высоте прежних месяцев и снедаем самой жестокой ревностью к её прошлому. Вся похолодев, девушка сказала, что она давно боялась этого, но потом, в золотые дни нашего счастья, поверила, что всё может быть по-другому. Горькие слёзы, уверения, отчаянная неистовая страсть — всё это длилось ночь за ночью.
Самая страшная сила прошлого — если она одолевает человека, то нет силы, которая могла бы победить её. Ибо кто может исправить прошлое из богов или людей? Можно предвидеть будущее, изменить его, изменить и переделать настоящее, но над прошлым власти нет, и я это почувствовал очень хорошо в жестоких терзаниях самой подлой ревности к прошлому Люды.
Оба мы старались, чтобы это коварно подкравшееся к нашему счастью чудовище покинуло нас. Но по молодости мы выбрали самый неверный путь — старались стереть призраки прошлого новыми и новыми порывами страсти, а оно, вместо того чтобы отойти, вырастало всё более живым и сильным.
Теперь я знаю, что надо было бы поступить наоборот - временно утихомирить страсть, отойти друг от друга в том, что всё время вызывало призраки, и сблизиться на другом пути — взаимной любви, уважения и дружбы. А потом, после того как мы прошли бы испытание, новая близость в самой горячей, самой неистовой половой любви уже не породила бы жестокую боль — мы избавились бы от власти прошлого. Но этого мы не знали.
И в неизбежном результате я всё более жестоко мучил свою самую дорогую мне на свете женщину, а она в отчаянии, снова униженная своим прошлым, старалась всячески доказать мне свою любовь и только вызывала новую ревность. Никогда не подозревал я, что такая нелепейшая и глупая арцыбашевщина[52] может оказаться чем-то реальным, да мало того — победить меня самого в моей первой большой любви! Я смеялся над героями арцыбашевских романов и презирал их — они и писатель казались мне такими дураками и — вдруг какая-то слепая, страшная, неодолимая сила душила во мне весь горячий и чистый пламень необыкновенной и страстной любви к редкой девушке.
— Как вы можете любить Люду? — говорила мне несколько месяцев спустя одна из