— Я — Кунно-сан — три дня ещё (это на пальцах) — сколько?
Отдав любезно кланяющейся старой японке тридцать иен и обеспечив тем себе гостиницу и еду тоже, я подсчитал оставшиеся капиталы. Их было всего несколько иен, но древний инстинкт повелел купить подарок возлюбленной, хотя бы оставшись без одной иены. Я дошёл до большой дороги, сел в разваливающийся автобус к великому удивлению сельских жителей, ехавших на базар (представьте себе — такая долговязая фигура втиснулась среди этого небольшого по росту населения). Побродив по лавкам, я в конце концов нашёл приемлемые по цене чудесные голубые бусы, которые должны были очень пойти к смуглому телу и чернющим волосам Кунно-сан.
Я не знал, носят ли бусы японки, но всё же это был красивый дар памяти. Вернувшись в своё селение — оказывается, оно было неподалёку от курортного местечка, выходящего на берег моря (конечно, я предварительно ещё плотно поел в портовой харчевне с европейской едой), я пошёл в свою комнату и хлопнул в ладоши. Меня это забавляло и казалось чем-то похожим на детскую сказку: хлоп — и появилась служанка. Появилась «аристократка», и я попросил её позвать Кунно-сан.
Та прибежала, запыхавшись, и, глядя на неё, я понял, что хвалёная непроницаемость и загадочность азиатских лиц — это чепуха. Просто очень хорошее воспитание заставляет японцев скрывать свои чувства и прежде всего сдерживать мимику (к чему мы, кстати, совершенно не приучены). Очертания вообще всякого монгольского лица делают его менее подвижным, живым, чем европейское (тоже не всякое, есть такие каменные морды, что хуже любого самого тупого монгольского). Японское лицо более скульптурно, если оно красиво — то оно кажется точёным по каким-то строжайшим законам — разрез глаз делается круче, скулы — выше, уши — тоже выше, а брови ниже к переносице. Всё это твёрдое и неподвижное, но за этой основной формой лица горят, играют и светятся тонкие, яркие и быстро сменяющиеся оттенки переживаний, выраженные глазами, взмахами ресниц, едва заметными движениями точно очерченных полноватых и тёмных губ.
Может быть, я говорю как-то расплывчато, но это трудно описать.
Короче, я ясно прочитал в её лице, что она так же рада мне, как и я ей. Я протянул ей бусы. Она слегка вскрикнула, взяла обе мои руки, сложила их и погрузила в них лицо, потом вскочила, бросилась к зеркалу и снова ко мне. Я настойчиво потянул её к себе, но Кунно-сан вдруг стала сопротивляться и быстро-быстро заговорила. Я ничего не понял и покачал головой. Она снова затараторила, спохватилась и стала объяснять жестами, что нам надо куда-то итти.
Я согласился, и Кунно-сан убежала, вернулась в другой, более яркой одежде и повела меня за руку.
Мы выскользнули через обращённый к ивовой рощице двор гостиницы. За деревьями девушка побежала. Я бегал очень хорошо и, конечно, не отстал от неё. Мы перебежали какой-то мостик через ручей, пересекли какую-то дорогу и свернула с неё по широкой тропинке. Начался подъём, и девушка замедлила шаг, слегка задыхаясь.
Скоро мы пришли в рощу сосен, величаво шумевших под ветром, нёсшим запах моря — оно грохотало где-то вдали — здесь, под скалами, усиливался прибой. Группа домиков не с бумажными рамами, а более прочных, деревянных, стояла в роще.
Кунно-сан уверенно пошла направо, к домику, стоявшему отдельно от других, под четырьмя соснами, как под сенью храма. Кунико оглянулась, но кругом было совершенно пустынно — вероятно, это были домики курортного местечка, ныне сезон кончился и всё осталось покинутым. Девушка поднялась на цыпочки, не достала и показала мне на балку под навесом входа. Я сунул туда руку и достал изогнутый деревянный предмет, оказавшийся ключом. Девушка ловко отперла дверь, вошла и поманила меня за собой. Я остановился в недоумении, тогда она прильнула ко мне и возбуждённо что-то заговорила, показывая в сторону посёлка. Я понял, что она не хотела быть со мною в домике гостиницы, где всё насквозь слышно, а она ведёт себя неприлично. Ей хотелось быть совершенно свободной, чтобы ничего её не связывало и не мешало. И действительно, достав где-то циновки и тюфячки для постели, девушка отдалась мне, ни о чём не заботясь и не сдерживаясь.
Шум ветра и сосен, грохот волн были аккомпанементом её страстным вскрикам.
Это не была уже познанная мною ранее страсть молодого здорового животного, которая накрывает, как волна, с головой и заставляет стремиться скорее, скорее сбросить её с себя. И не ленивая страсть искушённой женщины, постепенно разгорающаяся, но, в общем, предоставляющая мужчине ублажать себя без лишних трудов со своей стороны.
Девушка отдавала мне каждую клеточку своего тела, и я чувствовал, как каждая её мышца стремиться ко мне для полного соединения. И в то же время не было яростного неистовства. Её губы прижимались к моим, но вместо нашего европейского поцелуя была ласка её полураскрытых губ, как бы очерчивающих контур моего рта, гладивших его, крепко прижавшись к нему, и языком тоже. То же самое движение делали соски её грудей, скользивших по моей груди, как бы описывая круги. Её гладкие бёдра вертелись, обнимая меня. Но каждое движение было не резким, не быстрым, а каким-то долгим, замедленным, точно тело Кунно-сан застывало в каждой позе, в каждом движении, чтобы до конца исчерпать ощущение. От этого всё тело девушки изгибалось плавно, как в танце, гибкими волнообразными движениями.
Эта бесстрашная и беззаветная отдача себя в любви одновременно и воспламеняла, и сдерживала меня, настраивая на что-то незнакомо высокое, точно служение могучему божеству, в руке которого оказались мы оба. Я никогда раньше не подозревал, что страсть может быть таким высоким взлётом и тела, и души, а не чем-то тёмным, от чего неплохо избавиться, хотя это и захватывающе прекрасно.
Я не знал — было ли это выученное искусство, тысячелетним опытом доведённое до совершенства (вряд ли — где бы ему быть тут, в этой захолустной местности), или же индивидуальная особенность Кунно-сан, да и зачем мне было это знать. На секунду мелькнувшая ревнивая мысль о том, скольких возлюбленных здесь, в курортном посёлке, могла уже услаждать девушка, угасла, когда она вдруг достала откуда-то мои бусы (она их не надела). Кунно-сан свернула их в кольцо, приложила к моему рту и заставила поцеловать себя всю через них, а потом отдалась мне через это