Девушка всхлипнула и чуть не расплакалась, но младенец, почувствовав грусть, захныкал, и служанка мигом взяла себя в руки. Путаясь в словах, она кое-как рассказала о том, как последние полтора года они с друзьями разрабатывали план побега для одной из девушек. Дело в том, что из родившихся детей во дворце выращивали лакеев. Новые живые игрушки, ещё более послушные, чем с улицы. Когда Мандаринка опять родила, план уже был готов. Перед бегством служанки тянули жребий. Спасать дитя выпало ей.
В воцарившейся тишине колокольным ударом громыхнул голос Стирнера:
– Ты точно не можешь назвать имени этого замечательного молодого человека?
Ромашка сжалась, зажмурилась и затрясла головой. Эта реакция побитой собачонки стала для Агнии последней каплей. Стиснув зубы, морячка уткнула лицо в ладони и сглатывала подступившие слёзы, пока Филиус Рэнгтон шептал: «Странно, что-то не соображу, кто бы это мог быть, а ведь мне попадались многие из нашей власти», а Джимми поднимал стакан за Ромашку молча.
– Г… господа, давайте я о себе расскажу, – вызвался мистер Астли. – У меня не трагедия, а комедия, честное слово! Что произошло? Перестали мне как-то приходить извещения от налоговой. Месяц не приходят, два. Мне очень приятно. Сижу, в ус не дую. Как вдруг разом приходит требование по всей неуплаченной за год сумме. Отправляюсь в отделение налоговиков жаловаться. «Не могу, – говорю, – разом такую сумму выплатить, давайте я её вам в течение года вносить буду, как предполагалось?» – «А… точно, это мы запутались, наша ошибка, – отвечают. – Но сумму вы нам всё равно уплатите разом, или добро пожаловать в шахты!» Я перетрусил и – бежать! Цирк, да и только!
– Подожди-ка, – удивился Норберт Лессинг. – Хочешь сказать, у тебя в чемодане не лежат какие-нибудь краденые бриллианты леди Крайтос? Чего же ты тогда на палубе всё ждал эскадры преследователей?
– Да я… Да я вообще по жизни жутко нервный. Вечно паникую из-за каждой мелочи. Теперь думаю: может, я и с налоговой тогда переволновался? Совсем глупо получится, если окажется, что и убегать смысла не было… А в чемодане у меня фотографии бабушки с дедушкой, они мне, правда, очень дороги!
Но тут кашлянул один из работяг. Самый тщедушный и скромный. Другой же рабочий ободряюще похлопал друга по плечу:
– Давай, Хьюго, расскажи им то же, что и мне. Не бойся.
И Хьюго заговорил о себе. Про своих родных. Оказывается, он был не рабочим, а фермером. Старшим сыном в большом семействе потомственных фермеров из Лакритании.
– До восьмого поколения предков своих знаем… и все фермерствовали. Нет, ясное дело, когда жизнь улыбалась и много детей нарожать получалось, кому-то уйти приходилось. Но костяк всегда оставался на своей земле! Да и для работы всё же народу нужно достаточно: стадо в сорок голов, две лошади, фруктовый сад, ещё мы овощей всегда старались к зиме каких насадить – вдвоём ни за что не сладить. В общем, жили себе на своей земле! На трудности не жаловались! Ни к кому не лезли, милостыни не просили, даже если лето холодное выпадало или падёж скота. Никогда нам чужого не надо было! Две недели назад повадились какие-то люди в пиджаках к нам ходить, уговаривать ферму продать. Раз пришли, другой, третий. Настойчиво так требовали, говорили, что они от Земельного треста. Вроде как получалось, что через пастбища хотят новую железную дорогу проложить, она им позарез нужна. «Так зачем через наши поля-то? – спросили мы. – Вон, в трёх милях к северу лес есть ничейный. Никому он не нужен, ни нам, ни в деревне сельчанам – в нём даже не поохотишься нормально. Берите на здоровье!» – «Нет, – нам ответили, – на три мили к северу крюк большой получится, да и вырубать лес дороже, а мы хотим через вас проложить. Соглашайтесь лучше на деньги». Деньги они предлагали огромные, на две такие фермы хватило бы. Да только землица родная никаких миллионов не стоит. Для того, что ли, предки в неё с десяток жизней вбухали? Чтоб мы плоды трудов их кому попало раздавали? Дед так и ответил им на четвёртый раз, а после ухода велел больше покупателей этих на территорию фермы не пускать.
Тогда Земельный трест перешёл к угрозам. Сказали, что найдут способ выжить нас прочь. Мы им не поверили, но на всякий случай решили запирать на ночь и ставни, а не только двери. Рендилл, мой младший брат, предложил ходить по ночам в дозоры. Дедушка отмахнулся, сказал: «Пустое, только измотаем себя зря». Лучше б мы тебя послушали, Рендилл…
Двадцать восьмого мая поехал я к своему другу Вернеру в деревню на весь день, кровлю помогать чинить. Планировал вернуться засветло, но Вернер после рабочего дня достал пиво и кроля, недавно подстреленного. А я как раз целую вечность кроличьего мяса во рту не держал. В общем, засиделись мы, и домой возвращаться пришлось уже глухой ночью. Дорога знакомая, дома, когда уезжал, всё было в порядке. Неудивительно, что, почувствовав запах гари, я поначалу даже не взволновался. Подумал: мало ли, привал кто решил устроить близ дороги, костёр разводит… Но за Привертью уже можно было разглядеть зарево…
Тут Хьюго наткнулся на невидимую стенку. Агнии он напомнил рыбу, выхваченную из воды: рот открывает-закрывает, а звуков не издаётся. Вспоминать о последующих событиях фермеру приходилось через боль, и, когда он всё же вернул голос, рассказ его всё равно потерял ясность.
– Они все там остались. И дедушка, и отец с матерью – все… Понимаете, в Лакритании с апреля стояла страшная жара. У некоторых крестьян даже колодцы пересохли. Поэтому, когда дом подожгли, он почти сразу вспыхнул целиком. Пожарные так сказали, когда наутро приезжали вместе с полицией… Отец же ещё ключи от ставен вечно бросал где попало, так что иногда утром всей семьёй искать приходилось. Вот они и повскакивали с кроватей, метались, искали, а окна закрыты, да и двери. Сами себя в ловушку загнали, получается… Гады эти, ещё когда основное здание загорелось, не сбежали, пошли дальше жечь. Коровы в амбаре, лошади в загоне… Сестрёнка одна только выбралась, уж не знаю как, я её рядом с дверью подхватил. Дымом надышалась до полуобморока, кашляла. Я ей на грудь давить начал… да поздно уж было. Не помогло.
Тут фермер схватился за голову и крепко-крепко зажмурился. Потребовалось время, чтоб дыхание его выровнялось и он смог закончить рассказ.