— Подойдёт.
Рейнхарт убрал мешочек с камнями в карман, кивнул обоим и ушёл. Тихо, без лишних слов. Его шаги по мокрому асфальту стихли быстрее, чем Хант ожидал.
Рейнольдс стоял рядом, засунув руки в карманы.
— Том, — Хант не смотрел на него. — Что он на самом деле ищет?
— Я не знаю. Честно. Запрос пришёл сверху, через три головы надо мной. Мне сказали обеспечить контакт с тобой. Я обеспечил.
— Через три головы, — повторил Хант. — Для школьного турнира в худшем районе города.
Рейнольдс не ответил.
Они стояли молча, глядя на пустую площадку, где завтра школьники будут бить друг друга, не подозревая, что кто-то наверху решил присмотреться поближе.
— Спасибо, что приехал лично, — сказал Хант наконец.
— Береги своих детей, Виктор.
Рейнольдс ушёл, и Хант остался один у чёрного хода школы, в которой проработал три года и к которой так и не привык. Достал смятую пачку сигарет. Вытащил одну. Покрутил в пальцах и не закурил. Невыносимо хотелось виски, но нужно было решить, что делать…
Глава 19
Я вернулся на скамью, вытирая кровь с разбитой губы тыльной стороной ладони. Рёбра противно ныли, а левое бедро прямо горело от ветровой плети Кайла. Скула наливалась опухолью, которая к утру превратится в роскошный фиолетовый синяк, но всё это были лишь мелочи жизни. Цена идеально сыгранного спектакля, который стоил каждого пропущенного удара. Взгляды одноклассников стоило видеть: не каждый день ты видишь, как жалкого калеку избивают, а он, словно в бульварном романе, собирается и из последних сил побеждает. И не просто побеждает, а очень грубо ломает руку одному из главных хулиганов школы.
Баррет-старший убрался из ложи, видимо отправившись к своему ненаглядному сыночку, а вот его ассистент остался наблюдать. Пусть смотрит, теперь у меня перед ним есть должок, который надо обязательно будет отдать. Он поступил как пёс, а как известно, собаке — собачья смерть.
Алиса сидела на самом краю скамьи, вцепившись пальцами в сиденье. Она сжимала руки так сильно, что костяшки побелели. Глядя на меня, она закусила нижнюю губу — то ли от испуга, то ли чтобы не закричать на меня. Она не смотрела на арену, где медик колдовал над рукой Кайла. Она смотрела только на меня.
— Алекс, ты как? — спросила она, и в её голосе было столько сдержанной тревоги, что чёрное солнце в груди качнулось, впитывая эмоцию. Это была не боль и не страх, нет, это была настоящая и искренняя забота, которая впиталась ядром с превеликим удовольствием. И судя по всему, моё мёртвое ядро будет куда более эффективным, если я буду кормить его не только отрицательными эмоциями, но и положительными. Над этим стоит задуматься.
— В полном порядке, — я сел рядом и специально поморщился, играя на публику. Никогда не знаешь, кто наблюдает за тобой. — Выгляжу намного хуже, чем есть на самом деле.
— Зачем ты специально подставлялся под его удары?
Вопрос и утверждение в одном предложении. Я повернул голову и встретил её взгляд. Серые глаза, в которых плясали огоньки злости и чего-то ещё. Алиса Грейс, тихоня с задней парты, смотрела на меня так, как смотрит человек, который видит правду. Потому что она и была таким человеком. Зрящая.
— Так было нужно, — ответил я.
— Девять ударов. Ты пропустил ровно девять ударов, прежде чем начал работать. Я считала. Ты выбирал, какие пропустить, а от каких уйти. — Она замолчала, подбирая слова. — Ты вёл его, как пастух ведёт барана на забой.
Умная девочка. Слишком умная для собственного блага, и как же прекрасно, что она в моей команде.
— Потому что за нами наблюдают. Покажи я всё, что умею, и кто знает, куда уйдёт эта информация, а я пока не готов к серьёзным противостояниям, — сказал я тихо. — В первую очередь я играл для гильдейца. Ему нужно было увидеть калеку, которому повезло. Не умелого бойца, а парня, который готов перегрызть глотку, дай ему хотя бы шанс. Но его техника слишком посредственна.
Она кивнула. Помолчала, глядя на свои руки, что всё ещё сжимали скамью, и наконец-то расслабилась, а потом подняла голову и посмотрела мне прямо в глаза.
— Спасибо, — произнесла она едва слышно.
— За что, подруга? — Я догадывался, о чём она говорит, но мне было важно услышать, как она сама это произнесёт.
— За то, что ты его сломал. За его поражение и боль.
Я посмотрел на неё. Она говорила это с абсолютно спокойным, почти безмятежным лицом. Но в её серых глазах тлел тот самый огонёк, который я старательно раздувал все эти недели тренировок. Ненависть. Холодная, точная, как хирургический скальпель. Не слепая ярость и не детская обида — для моей Зрячей это было слишком слабо. Нет, это была искренняя ненависть человека, который помнит каждый момент своего унижения и терпеливо ждёт расплаты.
— Это ведь была не случайность, — продолжила она ещё тише. — Перелом. Ты мог просто заставить его сдаться. Но ты сломал ему руку.
Тут она почти ошибалась. Я не планировал перелом как самоцель. Это было лишь следствием жизненного пути Кайла. Окажись он умнее, всё было бы гораздо менее болезненно. Я создал ситуацию, в которой перелом был неизбежен, если Кайл поступит так, как поступают все избалованные щенки — дёрнется из захвата вместо того, чтобы сдаться. Гордость. Папочка в ложе. Весь зал смотрит и ждёт, как он воспрянет.
Он просто не мог сдаться калеке в такой ситуации. Физически не мог заставить себя произнести это слово. Я знал это заранее и именно поэтому дал ему шанс. Ему достаточно было просто постучать, и боль бы закончилась. Но он посчитал, что пара месяцев тренировок с новым тренером сделали из него мастера. Глупец. Мне было важно не только сломать руку, куда важнее, чтобы каждый видел: он сам выбрал боль. И всё, что случилось с ним, — это лишь его выбор. Тонкая игра, которая станет принципиальной в случае судебного разбирательства. А с учётом видеозаписи и показаний самого Рейнхарта я был полностью чист.
— Он дёрнулся сам, — ответил я. — Я предлагал ему сдаться. Ты же слышала гильдейца.
— Но ты знал, что он дёрнется, ведь так?
Я промолчал. Потому что она была права. Конечно, знал. И да, Алиса, это