В начале Великой Отечественной войны он эвакуировался, а в октябре 1941 года пришел обратно с заданием поднимать земляков на борьбу против оккупантов. Остановился в родном селе Сынове, у сестры. Это было вполне естественно, но едва не погубило его. Кто-то недобрым глазом приметил возвратившегося, донес начальству. Явился комендант с пятью полицаями, учинил допрос и обыск и, конечно, арестовал. Потащили Кузьму в сельуправу. Там допрос продолжался, и вошедшие в раж полицаи били арестованного палками, гирями, какими-то железными прутьями — не столько допрашивали, сколько отводили свою звериную душу. Натешились и — полуживого, окровавленного — повезли в район, в Старую Выжевку.
В районе истязали не менее жестоко и более изобретательно. Целую неделю по два раза в день водили на допрос. «Зачем вернулся? Кто послал? С каким заданием? С кем связан?» Кажется, живого места не оставили на человеке. А он молчал. И, должно быть, палачи потеряли надежду узнать от него что-нибудь.
Содержали Ильюка не в настоящей камере, а в темной комнатушке рядом с бывшим общежитием милиции, которое теперь пустовало. Но и в этой комнатушке были крепкие бревенчатые стены и дверь на замке.
Как-то поздно вечером после очередного допроса втолкнули его в эту дверь, и он, измученный, как упал на холодный пол, так и заснул. Разбудил его скрип отворившейся двери. Вошел полицай, посветил фонарем.
— Живой еще? Холодно?
Сиплый голос не выражал никаких чувств, ни жалости, ни даже любопытства. Ильюк промолчал. Вошедший потоптался, пнул сапогом валявшийся на полу веник и, как бы сам с собой рассуждая, продолжал:
— Тебе все равно завтра капут. Приехали гестаповцы из Ковеля, заказали сход и вешальницу велели сделать. Вздернут тебя завтра.
Вот он, оказывается, зачем пришел. Ильюка зло взяло.
— Меня повесят, — сказал он, приподнимая голову, — но меня люди схоронят, меня помнить будут. А тебя и зарывать не станут. Собаки твои кости растаскают.
Полицаю не понравилось. Уходя, он свирепо хлопнул дверью.
Ильюк через силу сел, с болью в каждом суставе распрямился, держась за стену. Вздохнул — и даже дышать было больно. В голове мутилось, но… что говорил этот подлец? Велели делать вешальницу?.. Нарочно приходил… А завтра Кузьму Ильюка поведут на площадь… Как это у них делается? Наверное, со всего села соберут людей для устрашения. Перед друзьями и перед врагами Кузьма сумеет умереть. Он им скажет, он им крикнет из-под виселицы… И все-таки до чего не хочется, до чего досадно умирать! Только пришел. Только бы начинать работу… И не вырваться. Эта вот каморка, эти стены… Ильюк огляделся, и вдруг — что это? Показалось? Ясная голубовато-белая искорка в темноте. Шевельнулся — исчезла. А вот — опять. Подошел к противоположной стене — давай щупать. Тут печка. И вот — вот она! Щелка между бревнами и кирпичами. Глина выкрошилась, и сквозь щелку — через следующую комнату, через окно — луна… Ильюк ковырнул ногтем. Глина посыпалась. И кирпич лежит неплотно — его бы можно вынуть. А за ним — и другой… И тут безумно-дерзкая мысль, мысль, на которую способен только обреченный на смерть, осенила его. Там, за этой печкой, за стеной, в бывшем милицейском общежитии, — пусто, и окна выбиты, и дверь, наверное, еле держится на петлях. Выломать кирпичи — ведь поддаются: непрочная кладка на глине… Рычаг бы, палку, что ли, какую-нибудь… Где-то тут был веник…
Нащупал в темноте веник, вытащил прут потолще. И с помощью этого орудия да своих двух рук человек, едва живой после недельных пыток, упрямо крошил глину, выворачивал кирпичи. Из последних сил. Чего жалеть смертнику! Чтобы сподручно было, сбросил фуфайку и сапоги. Только бы полицаи не услышали, только бы не вздумали заглянуть в его камеру!..
Луна ушла, и на улице, за окнами, помутнело, когда рядом с печью образовалась узкая лазейка, достаточная, чтобы протиснуться человеку.
Вышел на улицу не сразу и на всякий случай (может быть, перед домом стоит часовой) захватил увесистый кирпич — единственное оружие. Но улица оказалась пустой. Беглец, как был — в одной рубахе, босой, с кирпичом, — бросился прочь от своей тюрьмы, выбирая глухие закоулки и стараясь держаться в тени.
Его никто не остановил. А где спрятаться? Сначала хотел в Сынове, но ведь там сразу схватят. И, передумав на пути, Ильюк своротил в Замшаны. Двадцать восемь километров сделал он в эту ночь по знакомым с детства дорогам, изнемогая от усталости. Постучал в хату старого своего друга Николая Зайца, и хозяин, открыв дверь, удивленно уставился на позднего гостя. Всклокоченная голова, лицо в синяках и ссадинах, рубаха в крови и в саже, босые ноги, а в руке — тяжелый кирпич. Кто узнает такого?
— Микола! — И даже самому Ильюку свой собственный голос показался чужим. Но Микола уже разглядел под кровью и сажей знакомые черты.
— Кузьма!..
К утру Ильюк привел себя в порядок, за день отдохнул немного, а потом пришел другой его друг — Адам Савинюк, извещенный Зайцем, и принес Ильюку винтовку с патронами.
— Начинаем!
Вместе ушли они на хутор Датынь — к самой границе района, и там, на первом тайном собрании в хате Корчицкого, положено было основание подпольной организации Старо-Выжевского района.
За такими вот людьми, как Ильюк, — «кремневыми», как называл их Картухин, «золотыми», как звал их Логинов, — шли новые бойцы, пополнявшие наши отряды.
„Начальник бдительности“
Ранним морозным утром приехал Гудованый, командовавший группой в отряде Анищенко, и с ходу, едва успев спешиться, доложил:
— Товарищ командир, у нас — чепе! Тимонин застрелил Силкина, а сам скрылся.
— Какой Тимонин? Какого Силкина? За что?
— Командир группы. А за что застрелил — неизвестно.
Непонятное и досадное самоуправство. И в такое время! После облавы мы не все еще привели в порядок: Центральная база оставалась в Картухинском лагере, Анищенко восстанавливал разрушенные землянки — канитель! А тут партизаны начинают убивать друг друга. Что это — случайность, озорство или что-нибудь похуже? Придется выяснять на месте.