Иван Иванович долго спорил, доказывал, что делить Украину нельзя — это противоречит интересам народа; ведь и сами националисты говорят о «единой и неделимой». Днепр — не граница. Днепр — середина, сердце Украины. Ради единства, убеждал Геч, пора прекратить братоубийственную войну украинцев с украинцами и общими силами ударить по общему врагу — фашистским захватчикам.
Националистов это не устраивало. Нет, говорили они, мы подождем, пока русские и немцы измотают друг друга, а потом выгоним и тех, и других; нам ненавистны и Москва, и Берлин, но Москва — в первую очередь.
Более часу продолжались переговоры, и в конце концов, не видя иного выхода, Геч подписал договор. Иван Иванович кончил рассказ тем же, с чего начал.
— Продал Украину за хлеб и мясо… Но ведь я для товарищей!.. Как быть с договором, дядя Петя? Он мне руки жжет.
Старик немного успокоился, но, очевидно, так и не примирился с этой историей. Проклятый договор! Щепетильность Ивана Ивановича некоторым показалась наивной. Кто-то засмеялся, и этим еще больше расстроил старика, словно масло в огонь подлил. Пришлось сделать замечание насмешнику, а Геча пришлось уговаривать, объясняя, что он поступил правильно, применил военную хитрость, сберег людей и продукты.
Никто не ожидал, что и в наших тыловых учреждениях могут завестись какие-то элементы бюрократизма, а так получилось.
В марте Анищенко перенес свой лагерь на новое место, в урочище Кухов-Груд. Я приехал туда, поинтересовался, как устроились, заглянул в пекарню, на кухню и несколько в стороне от лагеря увидел землянку и шалашик. Несмотря на теплое время, над шалашом поднимался дымок.
— Что там?
— А это наша колбасная, — гордо ответил Анищенко.
Я уже знал, что продукцию эта колбасная фабрика выпускает замечательную.
— Надо посмотреть.
У дверей шалаша нас встретил щупленький юркий брюнет.
— Чем могу служить?
— Показывайте ваше производство.
— Пожалуйста. Будем рады.
Сначала мне показалось, что и здесь все по-партизански просто: четверо рабочих и печь. Но сам начальник не прикасался к работе, мужчина пришел к нему с докладом, девушка принесла какие-то бумаги. Я удивился и спросил начальника:
— Вы, собственно, кто?
— Я?.. Эвельсон. Заведующий.
— А этот товарищ?
— Это мой помощник.
— А вот она?
— Счетовод.
— Что же делает помощник?
— Как — что? Смотрит за работой.
— А вы тут зачем?
— Я… общее руководство.
— А еще у вас кто есть?
— Еще… ну… кучер… Еще кладовщик… Еще…
И оказалось, что на четверых рабочих приходится пять человек так называемого административного персонала да еще выездная тачанка заведующего с парой лошадей.
Меня это взорвало. Эвельсон лепетал какие-то оправдания. Анищенко, чувствуя себя виноватым, объяснил, как все это получилось. «Заведующий» действительно славился искусством изготовлять всевозможные колбасы и даже имел когда-то свое предприятие, правда, как он уверял, небольшое. В цивильном лагере жил он тише воды, ниже травы, но когда его взяли в колбасную старшим рабочим, завел бухгалтерию с приходо-расходными книгами, квитанциями и накладными. Все это, совершенно необходимое в иных условиях, в данном случае выглядело карикатурно.
Помощник заведующего, и счетовод, и кладовщик — короче говоря, вся «администрация» колбасной немедленно была освобождена от занимаемых должностей, сам Эвельсон был низведен до прежнего своего ранга — старшего рабочего.
И тут я задумался: а нет ли у нас еще подобных явлений? Пришлось проверить. К счастью, других не оказалось.
* * *
В этой главе я так много говорю о хозяйственных делах, что иной читатель, пожалуй, подумает: должно быть, они увлеклись хозяйством, обеспечили себя всем необходимым, успокоились, а боевая работа отошла у них на второй план. Нет, мы не успокоились. Взрывы на железной дороге следовали один за другим, по четыре, по семи взрывов в сутки, а то и больше. Даже во время облавы работа подрывников не прекращалась ни на один день. И отряды наши, став оседлыми, не стали от этого менее подвижными, скорее — наоборот: прочный, постоянный, обеспеченный тыл давал нам больше возможности маневрировать. Ежедневно отправлялись наши группы к Сарнам и Здолбунову, Ковелю и Бресту, Пинску, Луцку, Лунинцу, несли с собой партизанские мины, не упускали случая потревожить по пути немецкие гарнизоны и полицейские участки. Да и гитлеровцы не оставляли нас в покое ни на походе, ни дома.
Понятно, что работа партизанской мельницы в глубоком тылу сильно встревожила фашистское начальство. Генерал-губернатор Подолья и Волыни Шоне предписал маневичскому коменданту разрушить мельницу и строго наказать «виновных», то есть тех, кто ее восстановил. Бутко с его комендатурами и заставами был и так слишком беспокойным соседом маневичского гарнизона. Частенько партизаны обстреливали местечко по ночам из пулеметов и минометов. Нам это стоило нескольких мин, нескольких десятков патронов, а у фашистов поднималась паника на всю ночь: солдаты занимали окопы, летели в небо осветительные ракеты, пулеметы строчили наугад в темноту. Не меньший эффект производили и партизанские бесшумки. После того как несколько человек было подстрелено неизвестно откуда и выстрелов никто не слыхал, напряжение в гарнизоне возросло до предела.
А тут еще Логинов и Борисюк зло подшутили над фашистами. Всем известны слова, с которыми гитлеровцы прежде всего обращались к крестьянам в захваченных деревнях. «Матка, кура, яйки, масло, млеко», — как попугаи, повторяли они и особенно жадно хватали кур. Никаких возражений не признавали, никаких запретов или ограничений у них не было. Стоило им войти в деревню — сразу начиналась охота. И так навострились: какой-нибудь солдат брал курицу двумя пальцами за голову, встряхивал — и голова оставалась в руке, а туловище летело в сторону. Однако к весне 1943 года кончилась, как говорят, коту масленица, по крайней мере в наших районах. Нельзя было безнаказанно ездить по селам — кругом партизаны. Невесело стало фашистам, и Борисюк по-своему решил помочь их горю. В повозку положили сено, под сено — хороший заряд взрывчатки и стодвадцатидвухмиллиметровый снаряд, а сверху навязали кур и среди них большого гусака, который был соединен со взрывателем. Крестьянка, сопровождавшая подводу, остановила ее в Маневичах на базарной площади, где, к слову сказать, давно уже не бывало базаров, распрягла лошадей и скрылась. Гитлеровская казарма находилась рядом, повозку сразу заметили на пустой площади. Поведение женщины могло бы показаться подозрительным, если бы внимание фашистов не было отвлечено курами. Немцы побежали, загалдели, начали хватать кур. До гусей они не так охочи, и поэтому за гусака схватился тот, которому ничего не досталось. И как только он потянул птицу, взрыватель сработал. Загрохотало на все местечко. Колеса, оглобли и куры полетели во все стороны. Многих солдат не досчитались тогда в маневичском гарнизоне. А