– Варвару тоже он… убил?
– Кто же еще? Задушил подушкой, как сам же тебе и сказал. Потом убрал следы – перышки и прочее. Чтобы старушки невзначай не проболтались, куда делись недостающие фигурки, и не выдали его. Как говорил Штирлиц, они «могли испортить всю игру»!
– Они вспомнили, – растерянно произнесла Грёза.
Ей на ум пришло видение, посетившее ее у постели умирающей Полины, и наконец прояснился смысл фразы: «Виктор приходил к Вареньке за спичками». Похоже, одалживание спичек включило в памяти Варвары такой же эпизод с шахматными фигурками. Старушка поделилась догадкой с подругой, только рассказать Грёзе об этом они не успели.
– Фаина не стала бы делать из такой мелочи секрет, – в унисон ее мыслям сказал Глинский. – Сам факт передачи фигур Лопаткину мог происходить при них. За ненадобностью столь незначительная деталь забылась, но могла всплыть в любой момент. И всплыла. Виктор решил не рисковать.
Девушка задумчиво посмотрела на сундучок с шахматами – они выполнили оба ее желания. Второе тоже сбудется непременно.
– Письмо надо отдать отцу, – сказала она.
– Поехали, отвезем.
* * *
Прошли две недели. Снега в городе не осталось. На стихийных рынках женщины продавали привозную сирень и тепличные тюльпаны. Петербург медленно стряхивал с себя зимнее оцепенение. Фигурные кровли дворцов мерцали в скупых солнечных лучах, на голубой эмали неба бледно золотились маковки соборов и тяжеловесный купол Исаакия. Шпиль Петропавловской крепости терялся во мгле. Часто моросили дожди, по площадям и набережным стелился туман, но погода не могла омрачить счастье Грёзы. Она обрела отца! Глинский сделал ей предложение, и они готовились к свадьбе. В воздухе витали флюиды весны!
В аварийном особнячке начался ремонт. Курочкины переселились в общежитие, а Грёза – к отцу. Теперь ее фамилия будет не Субботина, а Ирбелина. И она не станет брать фамилию мужа. В память о матери, о ее любви к Фэду.
Из старой квартиры, доставшейся ей в наследство от Фаины Спиридоновны, она взяла с собой только кота Никона и сундучок с шахматами.
Таинственные и странные события, которые Грёза связывала с этими шахматами, объяснились самым обыкновенным образом. Но кто осмелится утверждать, что знает истинную подоплеку происходящего?
«В чем же наивысшая правда? – спрашивал себя Федор Петрович, глядя на Грёзу. – Ольга дала мне то, чего не сумела дать ни одна из моих жен, ни одна из женщин. Она любила меня больше всего на свете, а я не сумел этого оценить. Я оказался тупым и упрямым ослом, и теперь уже ничего невозможно вернуть. Я все искал неуловимую, пленительную незнакомку, пытался запечатлеть ее на своих полотнах. А когда встретил, прошел мимо. Оленька! Она сто, тысячу раз права! Ее чувство выдержало все испытания и выкристаллизовалось в чистый, сверкающий бриллиант. А мое? Я жалок, да, да, жалок и недостоин ее любви. Я ничтожен перед ней, перед ее исповедью, в которой каждое слово – боль и кровь. Я ничтожен перед ее смертью…»
Он вдруг осознал, что даже ее ненависть и чудовищное желание убить собственное дитя, плод их любви, не ужасают его. В страстной, неукротимой натуре Ольги было нечто величественное, как ни кощунственно это звучит. Так дышит смертоносной мощью бушующая стихия – жуть берет, а глаз не отведешь. Стихия упоительна, даже если она несет гибель. Этого величия Ирбелин так и не сумел обрести.
«Когда я понял, что Грёза – моя дочь, я же мог разыскать Оленьку, увидеться с ней, поговорить! – запоздало сожалел он. – А я этого не сделал. Я зашел в своем цинизме так далеко, что заподозрил в шантаже единственную, искренне любящую меня женщину. Я подлый, низкий человек – бухгалтер, который только притворялся поэтом».
Вечерами он выходил на балкон и пытался рассмотреть звезды сквозь пелену облаков. Где-то там, в недоступной его пониманию небесной глубине, теперь была Ольга…
А может быть, она всегда была там, а он стоял на земле, и оттого они не понимали друг друга? Он забыл, какими они оба были несовершенными и каклюбовь своим великим резцом отсекала от них все лишнее, наносное, превращая громоздкую и угловатую глыбу в дивное, восхитительное творение.
И вообще, что движет жизнью? Кто ведет сию нескончаемую грандиозную партию? Кто тот незримый властелин шахматной доски и фигур на ней? Виртуозный гроссмейстер-невидимка… или каждый из нас?
* * *
Первое, что увидела Фернанда, открыв глаза, было голубое небо без единого облачка. Цыганская кибитка стояла в тени оливковой рощи. Пели птицы.
– Где я? – спросила она, ощущая дрожь во всем теле.
Ей казалось – только что она жила в совершенно другом мире, непохожем на этот. Она и сама была другой.
– Собирайся, – не глядя на нее, хрипло велела усатая старуха. – Тебе пора идти.
Она была одета в яркую юбку и кофту, на ее черной от загара морщинистой шее висели блестящие мониста и бусы. Из кучи тряпок на повозке торчали головки двух маленьких чернявых мальчиков – вероятно, ее внуков.
– Куда? – испугалась девушка. – Не гоните меня!
– Скоро здесь проедет карета молодого сеньора, – цыганка показала костлявой рукой в сторону дороги. – Она подберет тебя. Иди смело, не бойся.
– Но…
– Иди! – повысила голос старуха, и Фернанда поспешно вскочила на ноги, пригладила волосы и пустилась прочь.
– Стой… – донеслось до нее. – Ты кое-что забыла.
Цыганка догнала девушку и подала ей узелок с одеждой и резной деревянный сундучок.