Существует общий закон, который сделан или по крайней мере принят не большинством того или другого народа, но большинством всех людей. Этот закон – справедливость.
Справедливость составляет предел права каждого народа.
Нация как бы суд присяжных, на который возложено представительство всемирного общества и применение справедливости, составляющей его закон. Суд присяжных, представляющий собой общество, должен ли иметь больше власти, чем само общество, законы которого он применяет?
Поэтому, если я отказываюсь повиноваться несправедливому закону, то я не отрицаю за большинством права повелевать, но только апеллирую от верховной власти народа к верховной власти всего человечества.
Есть люди, не побоявшиеся сказать, что в делах, касающихся только самого народа, он не может выйти из границ справедливости и разума, и поэтому не было бы опасно дать представляющему его большинству всякую власть. Но это рабские речи.
Что такое большинство, взятое в его совокупности, как не индивид, который имеет мнение, а чаще всего и интересы противоположные с мнениями и интересами другого индивида, который называется меньшинством? Но если вы допускаете, что один человек, облеченный безграничной властью, может злоупотребить ею против своих противников, то почему не допустите вы того же и для большинства? Разве люди, сходясь вместе, изменяют свой характер? Сделавшись сильнее, разве они становятся терпеливее перед препятствиями?[188] Что касается меня, то я не могу этого думать, и потому власти делать что угодно, в которой я отказываю одному из подобных мне людей, я никогда не предоставлю и многим.
Это не означает, что я считал возможным для сохранения свободы смешать несколько принципов в одной форме правления, чтобы действительно противопоставить их один другому.
Правление, которое называют смешанным, мне всегда казалось химерой. Собственно, смешанного правления (в том смысле, какой дается этому слову) не существует, потому что в каждом обществе можно найти принцип действия, преобладающий над всеми другими.
Англия ХVIII века, которую преимущественно приводили в пример этого рода правления, была государством аристократическим; хотя в ней и были значительные демократические элементы, но законы и нравы установились так, что аристократия в конце концов должна была получить в ней преобладание и по своей воле управлять общественными делами.
Ошибка эта произошла оттого, что, видя постоянно интересы высшего сословия в борьбе с интересами народа, обращали внимание только на борьбу, а не на ее результаты, между тем в этом-то и был главный пункт вопроса. Когда общество доходит до того, что правление у него смешанное, то есть поровну разделенное между двумя противоположными принципами, то оно или находится перед началом революции, или распадается.
Поэтому я полагаю, что всегда надо дать где-нибудь место общественной власти высшей над всеми другими, но считаю, что свободе грозит опасность, когда эта власть не встречает перед собой никакого препятствия, которое могло бы задержать ее ход и дать ей время умерить себя.
Всемогущество кажется мне делом нехорошим и опасным. Пользование им я считаю превышающим силы человека, кто бы он ни был, и думаю, что только Бог один может быть всемогущ, потому что Его мудрость и правда всегда равны Его могуществу. Поэтому нет на земле такой власти, как бы она ни была достойна уважения сама по себе и какими бы священными правами ни была облечена, которой бы я пожелал предоставить возможность действовать бесконтрольно и господствовать беспрепятственно. И если я вижу, что какой-нибудь власти дается право и возможность делать что вздумается, будь эта власть народ или король, демократия или аристократия, и проявляйся она в монархии или в республике, я говорю: здесь зародыш тирании, и стараюсь уйти оттуда и жить по другим законам.
За что я больше всего не одобряю демократическое правление, подобное тому, какое организовано в Соединенных Штатах, это не за слабость его, как думают многие в Европе, но, напротив, за его неудержимую силу. И что мне в Америке больше всего не нравится, – это не чрезвычайная свобода, господствующая в ней, а слабость гарантий, имеющихся там против тирании.
Когда человек или партия в Соединенных Штатах страдают от несправедливости, куда они могут обратиться? К общественному мнению? Но оно-то и образует большинство. К законодательному собранию? Но оно представляет собой большинство и слепо ему повинуется. К исполнительной власти? Она назначается большинством и служит для него пассивным орудием. К военной силе? Но она не что иное, как то же большинство, только вооруженное. К суду присяжных? Суд присяжных – большинство, облеченное правом произносить приговоры; даже судьи, и те в некоторых штатах выбираются большинством. Значит, как бы несправедлива и неразумна ни была направленная против вас мера, вы должны ей покориться[189].
Представьте законодательное собрание, составленное таким образом, чтобы оно представляло собой большинство, но не было непременно рабом его страстей, – исполнительную власть, обладающую собственной силой, и судебную власть, независимую от двух других: вы получите опять демократическое правление, но в нем уже почти не будет никакой вероятности для тирании.
Я не говорю, что в настоящее время тирания часто встречалась в Америке, но утверждаю, что там нельзя найти гарантий против нее и что причину мягкости правительства следует искать скорее в нравах и обстоятельствах, чем в законах.
Влияние всемогущества большинства на произвол американских должностных лиц
Свобода, предоставляемая американским законом должностным лицам в предначертанной для них сфере деятельности. Их сила и значение
Надо различать произвол от тирании. Тирания может действовать посредством самого закона, и тогда она не произвольна; произвол может действовать в интересах управляемых, и тогда он не имеет характера тирании.
Тирания обычно пользуется произволом, но в случае необходимости может обходиться и без него.
В Соединенных Штатах всемогущество большинства одновременно способствует и легальному деспотизму законодателя, и произволу чиновника. Поскольку большинство имеет неограниченное право и издавать законы, и наблюдать за их исполнением, а также одинаково может контролировать и управляющих, и управляемых, то оно смотрит на общественных служащих как на своих пассивных агентов и охотно доверяет им контроль за исполнением его намерений. Поэтому оно и не вникает заранее в подробности их обязанностей и вовсе не заботится об определении их прав. Оно относится к ним, как мог бы относиться к своим слугам господин, который, видя их постоянно у себя перед глазами, мог бы ежеминутно направлять и исправлять их действия.
Вообще закон предоставляет американским служащим гораздо больше, чем у нас,