Таким образом, религиозные народы оказываются сильными именно в том, в чем демократические народы слабы, чем ясно указывается важность того, чтобы люди, становясь равными, сохраняли свою религию.
Я не имею ни права, ни желания исследовать сверхъестественные пути, посредством которых Бог внедряет религиозное верование в сердце человека. Я рассматриваю теперь религии исключительно с чисто человеческой точки зрения и стараюсь выяснить, каким способом они могут легче всего сохранить свое господство в период демократии, в который мы теперь входим.
Я пояснил, каким образом в эпоху просвещения и равенства человеческий разум с трудом лишь соглашается воспринимать догматические верования и нуждается в них только в деле религии. Это указывает на то, что в эти века религии более чем когда-либо должны скромно держаться в свойственных им пределах и не пытаться выйти из них, так как, желая распространить свою власть дальше религиозной сферы, они подвергаются той опасности, что им перестанут верить в чем бы то ни было. Поэтому они должны точно очертить себе тот круг, внутри которого предполагают поставить границы человеческому уму, предоставляя ему вне этого круга полную свободу и самостоятельность.
Мухаммед взял с неба и поместил в Коран не только религиозное учение, но и политические правила, гражданские и уголовные законы и научные теории. Евангелие, напротив, говорит лишь об общих отношениях людей к Богу и между собой. Помимо этого, оно ничему не учит и не обязывает ничему верить. Этого одного, вместе с тысячью других причин, достаточно для того, чтобы показать, что первая из этих религий не может долго господствовать в века просвещения и демократии, тогда как вторая предназначена к господству в течение этих веков, так же как и всех других.
Продолжая данное исследование, я нахожу, что, рассуждая по-человечески для того, чтобы религии могли удержаться в демократические века, недостаточно, чтобы они старательно ограничивались кругом религиозных вопросов. Сила их зависит еще и от характера исповедуемых ими верований, от принимаемых ими внешних форм и от налагаемых ими обязанностей.
Сказанное мной раньше о том, что равенство дает людям склонность к очень общим и обширным идеям, должно особенно признаваться по отношению к религии. Люди сходные и равные между собой легко составляют себе понятие о едином Боге, требующем ото всех повиновения одним законами и дающем будущее блаженство за одни и те же заслуги. Идея о единстве человеческого рода постоянно наводит их на мысль о единстве Творца, тогда как, напротив, люди разрозненные и несходные между собой легко приходят к созданию стольких же богов, сколько существует народов, каст, классов и семейств, и к начертанию тысячи частных путей, ведущих к небу.
Нельзя не согласиться, что даже само христианство испытало на себе влияние, оказываемое на религиозные верования общественным и политическим строем.
В тот момент, когда христианская религия появилась на земле, Провидение, без сомнения, готовившее мир к его пришествию, соединило большую часть человеческого рода, подобно огромному стаду, под скипетром цезарей. Люди, составлявшие это множество, значительно отличались друг от друга, но в них, однако, было то общее, что все они повиновались одним законам; и каждый из них был так слаб и мал перед величием государя, что по сравнению с ним они казались все равными.
Необходимо признать, что это новое и особенное состояние человечества должно было располагать людей к принятию общих истин, которым учит христианство, и что им объясняется та легкость и быстрота, с какой последнее проникло тогда в человеческий дух.
Обратный опыт произведен был после уничтожения империи.
Римский мир распался тогда, так сказать, на тысячу обломков, и каждый народ вернулся к своей первоначальной обособленности. Вскоре внутри этих наций образовалась бесконечная лестница разрядов, обозначились расы, и замкнутые сословия разделили каждую национальность на несколько народов. Посреди этого общего течения, направлявшего человеческие общества к распаду на столько частей, сколько можно было их представить, христианство не потеряло из виду главных из выясненных им общих идей. Однако оно примерялось к новым направлениям, произведенным дроблением человеческого рода. Люди продолжали поклоняться лишь одному Богу, творцу и хранителю всего, но каждый народ, каждый город, каждый человек считал возможным получить для себя какое-нибудь особое преимущество и создать себе особенных покровителей при верховном владыке. Не имея возможности разделить божество, увеличили по крайней мере число его агентов и несоразмерно усилили их значение. Почитание ангелов и святых сделалось для большинства христиан почти идолопоклонством, и одно время можно было опасаться, чтобы христианская религия не вернулась к состоянию побежденных ею религий.
Для меня очевидно, что чем быстрее уничтожаются преграды, разделявшие друг от друга народы в среде человечества и граждан в среде каждого народа, тем активнее человеческий ум направляется как бы сам собой к идее единого и всемогущего существа, равномерно и одинаково дающего каждому человеку одни и те же законы. Поэтому в века демократии особенно важно, чтобы почитание, оказываемое второстепенным агентам, не смешивалось с поклонением, приличным одному Творцу.
Еще одна истина мне представляется очень ясной: в демократические периоды религии должны меньше обременять себя внешними обрядами, чем во всякие другие.
Говоря по поводу философского метода американцев, я указал на то, что во времена равенства человеческий ум ничем так не возмущается, как мыслью о подчинении формам. Люди нетерпеливо относятся к образам, символы представляются им ребяческими хитростями, служащими для того, чтобы прикрыть или украсить в их глазах истины, которые было бы естественнее показать им открыто и явно; они остаются равнодушными при виде церемоний и склонны придавать деталям культа лишь второстепенное значение.
Те, на кого в демократическом веке возложено устройство внешней формы религий, должны обращать пристальное внимание на эти естественные инстинкты человеческого ума, чтобы без нужды не вступать с ними в борьбу.
Я твердо верю в необходимость форм, знаю, что они придают точность рассмотрению человеческим умом отвлеченных истин и, помогая ему твердо их усвоить, заставляют его горячо принимать их. Я не представляю возможности сохранить религию без внешнего богослужения, но, с другой стороны, думаю, что в том веке, в который мы входим, было бы особенно опасно чрезмерно увеличивать число внешних обрядов, что нужно скорее сократить их и следует