– Как ты мог даже попросить меня об этом?! Я связана с Тристаном. Уж ты-то должен понимать.
Разве не эта самая несправедливость породила десятилетия его мести?
Лицо отца по-прежнему будто высечено из камня, и я от этого так злюсь, что могу взорваться. Ничто не заставит его передумать, даже мольбы.
Так не умоляй.
– Я тебя подставлю, – обещаю я.
Говорить с ним так – значит рисковать жизнью. Но боюсь, это единственный тон при общении с человеком, который уважает только силу.
– Отпусти Тристана и отмени помолвку с Лиамом, сделай все, чтобы установить мир с Кингслендом, – или я всем расскажу правду. Когда люди увидят, что умирают без нужды, что их сыновья и отцы мертвы из-за тебя, пути назад не будет. Сомнение разнесется, как лесной пожар. Ты потеряешь не просто поддержку парочки клановых вождей. Ты потеряешь все.
Я готовлюсь к взрыву насилия. Я уже видела его ярость – он просто никогда не направлял ее на меня. Но вместо этого его губы изгибаются в усмешке.
– То, что я впустил тебя в свой тайный мир, – это привилегия. Не заставляй меня жалеть об этом. Но позволь дать тебе урок по поводу шантажа, дочь: твои ставки всегда должны быть выше.
Что это значит?
– Прямо сейчас пленников перевозят в Ханук. Тристану будут сохранять жизнь, пока ты держишь рот на замке и не выходишь за рамки.
На выходе из моей комнаты отец оборачивается через плечо.
– Считай это свадебным подарком.
Глава 33
В моей комнате царит та самая прохлада, какая всегда бывает по ночам в конце весны. Недостаточно холодно, чтобы тратить силы, разжигая огонь, и недостаточно тепло, чтобы было уютно.
Я заворачиваюсь в одеяло, подхожу к окну, через которое Лиам совсем недавно помогал мне выбраться, и откидываю защелку со ставен. Деревянные плашки распахиваются, как дверь, – такие примитивные по сравнению с идеальными стеклянными окнами в Кингсленде.
Здесь все примитивное.
Даже я.
Именно в этом и состоял план отца.
Не могу не думать о том, насколько дальше я была бы во всех смыслах в моей жизни, если бы выросла в Кингсленде. Если бы мне не мешали получить более обширное образование. Не мешали свободно читать. Не мешали быть и делать то, что я хочу, – с тем, с кем хочу.
Теперь я понимаю, что меня намеренно держали, как растение в маленьком горшке, в нехватке солнца и воды, чтобы я не расцвела. Я приняла это. Вроде. Но сама мысль о том, чтобы теперь вернуться к этому, невыносима. Я выросла. Мне здесь больше не место.
Клаустрофобия затягивает тугую ленту вокруг моих легких.
Все развалилось так быстро. Что мне делать?
Освободить Тристана – это я понимаю. Я должна верить, что сама смогу сбежать, добраться до Кингсленда и – надеюсь – очистить свое имя.
Но после признания отца во мне горит неутихающий огонь возмущения. Ему не должно сойти это с рук! Он уничтожает столько жизней в попытке всех себе подчинить!
Свадьба была бы идеальным временем, чтобы высказаться против него, если Тристан сбежит. Там будут все вожди кланов. Я могла бы рассказать правду и предложить голосование, чтобы Лиам стал Сарафом.
Это смелый и невероятно опасный план, но он может по-настоящему подействовать, прежде чем я сбегу.
Все зависит от освобождения Тристана.
За моим окном пробегают рысью и негромко ржут лошади. Разговаривают солдаты. Их обувь шуршит по тропам, когда они проходят мимо в патруле. Они подняты по тревоге. Что они знают?
Сейчас Тристан снова в Ханук, заперт. Скорее всего, он не далее чем в миле от меня, но если я пойду его искать, то меня почти наверняка поймают – и я бы это пережила, вот только расплачиваться будет Тристан. Отец наверняка захочет преподать мне урок.
Он может даже не пытать Тристана, чтобы уничтожить меня. Отец просто сообщит ему, что я выхожу замуж за Лиама. Завтра. Поймет ли Тристан, что меня заставили? Или подумает, что я его бросила? Предала?.. Я хватаю латунный подсвечник со стола и швыряю его через комнату. Он врезается в стену, пламя гаснет.
Громовой стук раздается от входной двери, и я подпрыгиваю, тяжело дыша. Какой-нибудь солдат услышал удар? Они идут разбираться, в чем дело? Или просто разведчики с отчетом?
Я крадучись подхожу к двери и приоткрываю ее на дюйм.
– Ничего не хочу слышать. Вперед. К лошадям! – кричит отец. – Встретимся на Соломоновой тропе.
По дому гремят шаги, потом затихают. Что происходит? Я считаю до десяти, прежде чем выскользнуть из комнаты.
– Ау? – зову я и беру мерцающую свечу из подсвечника со стены, чтобы осветить себе путь.
В доме пусто.
Не в первый раз они уезжают ночью, пока отец пытается предвосхитить следующий ход Кингсленда. Но впервые он отправляется со своими людьми.
Мой желудок проваливается вниз. Он осторожничает? Это мания преследования?
Или Кингсленд уже здесь?
Как бы там ни было, он отвлекся. Это мой шанс уйти незамеченной.
Я быстро бегу к оружейному ящику на кухне, ставлю свечу и хватаю два ножа: один выкидной, который я сую в карман шорт, другой – кинжал, который я оставляю в ладони. И эта ладонь быстро потеет, потому что угрозы отца все еще висят в воздухе как дым. Если меня поймают, я могу сказать, что подумала, будто на нас напали, – но поверит ли он мне? Или Тристана будут пытать за мое непослушание?
Скорее всего, Тристана уже пытали, чтобы добыть информацию. Отец обещал только оставить его в живых.
С новой решимостью я натягиваю обувь и джинсовую куртку, потом открываю входную дверь. Благодаря пылающим факелам я вижу, что двор пуст. Но несколько лошадей у коновязи осталось. Не все солдаты уехали. Мне надо быть осторожнее.
– Они прорвались через границы? – спрашивает голос позади меня.
С моих губ срывается крик, я быстро оборачиваюсь и вижу свою мать.
– Прости. Я не хотела тебя пугать. – Ее взгляд скользит над моим плечом, осматривая наш двор.
– Солдаты снова разъехались, – говорю я, не встречаясь с ней взглядом. – Я хотела посмотреть, все ли в порядке.
– Нет! Там могут быть Кингсленды.
Очень надеюсь. Я делаю шаг.
– Мы бы услышали сирену. Скорее всего, ложная тревога или кто-то может быть ранен. – Я спускаюсь по лестнице от крыльца.
– Исидора!
Я колеблюсь, но иду, притворяясь, что не слышала ее. Это может быть мой единственный шанс.
– Из встречи с ним не выйдет ничего