От вида растущей надежды у нее на лице у меня перекручивает желудок.
– Почему?
Я не отвечаю.
– Влечение тут ни при чем. Он шикарен. Не отрицай.
– Я…
Я не даю себе ни в чем ей признаться. Но она права. Во мне бы легко зародилось влечение к Тристану, если бы я позволила. Я решаю выбрать самый безопасный ответ. Единственный, который имеет значение.
– Я помолвлена с другим.
Ее лицо становится недоверчивым, а потом Аннетт фыркает:
– Разве так еще бывает? Неужели кланы настолько старомодны?
Я отказываюсь принимать это за оскорбление – возможно, потому, что вспоминаю, как чувствовала то же самое.
– Помощь тебе будет изменой, и меня могут серьезно наказать, – говорит Аннетт, понижая голос.
Возможно, только это – общая черта у наших народов. Хотя сомневаюсь, что ее сожгут заживо, если поймают.
– Если ты передумаешь и войдешь в полную связь с Тристаном, он узнает, что я сделала. И тогда узнают все. Если я помогу тебе, это может испортить мне жизнь.
– Или дать тебе жизнь, о которой ты всегда мечтала. Шанс с Тристаном. – Я едва не давлюсь этими словами, хоть и не знаю почему. Но это неважно. Если ей нужна надежда, чтобы рискнуть, я дам ей эту надежду.
Аннетт отворачивается.
– Он влюблен в тебя.
У меня в животе что-то трепещет, и я с усилием стараюсь это сдержать.
– Уверяю тебя, это не так.
На ее лице скепсис.
– Он придет за тобой. Особенно если ты останешься тут подольше. Ладно, дай мне пару дней на раздумья.
– Нет, это слишком долго.
– Тогда можешь спокойно выбираться сама, – огрызается Аннетт.
Ах, если бы я могла.
– Послушай, план очень простой: нам нужно, чтобы какой-то пограничник открыл ворота и посмотрел в другую сторону. Знаешь, кому можно доверять?
Аннетт затихает и думает.
– Да.
Я выдыхаю.
– Но мне нужно с ним поговорить и понять, когда лучше всего это сделать.
– Хорошо, – отвечаю я, чувствуя, как возвращается надежда.
– Хорошо, – отзывается Аннетт.
Мы нерешительно усмехаемся друг другу, и меня посещает чувство, будто некая доля нашей враждебности пропадает.
Глава 15
Утреннее солнце ослепляет, когда Энола раздвигает занавески.
Она останавливается в центре комнаты, губы сжаты в тонкую линию.
– Мне нужно, чтобы ты надела платье и пошла со мной… на похороны Фаррона.
Я моргаю.
– Что? Почему?
– Потому что… – Энола дает мне чашку отвара. – Это будет правильным поступком.
Спорное утверждение.
– Не могу. Я… мне все еще нехорошо, не говоря о том, что меня забросают камнями, прежде чем я дойду до входа. – Я хмурюсь. Прошло всего несколько дней, но даже если бы годы – неважно. Население Кингсленда никогда меня не примет. – Я думала, мы с вами поладили. А это похоже на ловушку.
Энола улыбается, будто я пошутила.
Только это совсем не шутка.
– Ой, тише ты. Я возьму на себя самое сложное – подготовлю тебя. Тебе нужно будет просто сидеть. И ни один человек в этом городе не навредит тебе, пока я рядом.
– Но мы обе согласны, что они навредили бы мне, если бы могли.
Она открывает рот, но ничего не говорит.
– Нет, – продолжаю я. – Нет, это плохая идея, и вы это знаете. И потом, Тристан явно не хочет меня там видеть, иначе бы он попросил…
– Он хочет тебя там видеть. – Я недоверчиво прищуриваюсь, но она настаивает: – Хочет, но я не могу тебе этого доказать, потому что он ушел час назад.
Ах, как удобно.
Энола сплетает пальцы, ее лицо становится серьезным.
– Все катится под откос. Убийство Фаррона разожгло пламя, и я не уверена, что мы сможем его погасить, если кто-то, кроме Тристана, станет мэром на этих выборах. Все больше призывов к насилию, к уничтожению кланов.
Уничтожению.
– Фаррон всегда высказывался за милосердие, и веришь ты или нет, но эта политика себя оправдывала. Смерть Фаррона принесла горечь, и грядет война, равной которой мы не видели. Мы в первый раз покажем все, что у нас есть. Только численностью войск мы в три раза превосходим население всех пяти кланов, вместе взятых. Но все равно это будет чудовищно для обеих сторон.
– А вы хотите это остановить?
– Я уже пережила худшие часы человечества. Дважды. В первый раз, когда бомбили нашу прекрасную Республику, а потом – когда выживала среди эгоистичных людей, которые считали, что убивать друг друга – это способ остаться в живых. Я не хочу возврата к насилию. Я хочу, чтобы мой муж жил. Чтобы Тристан – и все, кого я люблю, – жили. Мы и так потеряли достаточно. И это не наш путь. С кланами и их бесконечным террором надо что-то делать, но не воевать.
Я не согласна с такой интерпретацией нашей истории, но задумываюсь над ее словами.
– Тристан сказал мне, что хочет справедливости. И еще он сказал, что такие решения принимает совет.
– Правильно. Но лидер возглавит совет, и если бы ты слышала, что планируют другие кандидаты в мэры, то сделала бы все возможное ради избрания Тристана.
Моей шеи касается острое лезвие страха.
– Тогда мне надо уйти. – Я сбрасываю одеяло с ног. – Аннетт сказала, что Тристану никогда не победить, если я буду рядом. Проведите меня через ограду, и я уйду. Уйду прямо сейчас.
– Ты знаешь, что это не вариант. Но даже если бы ты ушла, боюсь, Тристан ушел бы тоже. Он не хочет быть мэром. Никогда не хотел. Много лет его удерживал от ухода только отец.
– И куда бы он пошел? – Даже стань он торговцем, это будет опасная жизнь среди жестоких бродяг, с которыми ему пришлось бы столкнуться, и пустошей, все еще ядовитых после бомбежки. Но главное… – И почему мой уход заставил бы уйти его?
На лице Энолы появляется нечитаемое выражение.
– Это очень хорошие вопросы, Исидора. Тебе стоит задать их ему.
Я прижимаю ладони к глазам и с силой тру.
– Лучше не буду.
– Ему нужен якорь, – говорит Энола, придвигаясь ближе. – Особенно сейчас, когда умер его отец. Ему