Я подошёл к одному из них, головному, и потянулся к скобке на броне, чтобы залезть. И в этот миг мир сна задрожал, поплыл. Гул моторов стал нарастать не извне, а откуда-то изнутри, сливаясь с реальным, далёким, но упрямым рокотом дизеля. Ледяная сырость травы под щекой проступила сквозь грёзу. Сон трещал по швам, унося с собой образы стальных чудовищ, чужую форму и приказ, обречённый на выполнение в какой-то иной реальности.
Проснулся я резко, без промежуточных состояний, словно из глубины выбросило на берег. Сперва увидел небо — голубое, холодное, с высоким, уже почти полуденным солнцем, просвечивающим сквозь редкие облака. Потом, медленно, как сквозь вату, добрался до часов. Половина двенадцатого.
Не вскакивал сразу. Лежал на спине, чувствуя, как в голове крутятся обрывки сна. Не просто картинки — тактильные ощущения: холодный металл скобки под пальцами, запах бензина и масла в носу, низкий гул голосов в блиндаже. «Так уже было» — напомнил внутренний голос. Не просто фантазия усталого мозга. Я закрыл глаза, пытаясь запомнить каждую мелочь: изгиб линий на карте, угловатые тени от керосиновой лампы, ощущение массивности танковой брони под ладонью. Пока образы не расплылись, не растворились в дневном свете.
Наконец, решив это занятие достаточным, поднялся, сел, потер лицо ладонями. Осмотрелся.
Лагерь дремал. Где-то у воды тлел костёр, над ним вился слабый дымок. Возле одного из катеров двое мужиков что-то неспешно чинили, тихо переговариваясь. Из палаток доносился храп. Большинство людей, вымотанных ночным боем и работой, спали, пользуясь редкой передышкой. Даже птицы щебетали как-то лениво.
Поднявшись на ноги, я потянулся, хрустнув костяшками, и направился к штабной палатке. Хотел сразу, пока свежи образы из сна, посмотреть карту. Зашёл внутрь. Пусто. Лампа потушена, карт на столе нет.
Развернулся и вышел. Взгляд сам нашёл знакомую фигуру у воды — Семеныч. Он сидел на корточках у самой кромки, спиной к лагерю, и что-то ковырял длинным ножом в каком-то механизме, разложенном на брезенте. Подошёл к нему, он не обернулся, только слегка склонил голову, давая понять, что слышит.
— Выспался? — хрипло спросил он, не отрываясь от дела.
— Есть такое дело, — ответил я присматриваясь к разложенным на брезенте железкам. Что-то похожее на распределитель зажигания или реле.
— А это что за прибор раздолбанный?
Семеныч хмыкнул, ткнув ножом в покорёженную медную крышку.
— От катера, немецкого. Осколком, видать, зацепило. Да так, что контакты посшибало, изоляцию порвало. Без него мотор не заведёшь — искры нет.
— Не поплывём, значит?
— Нет, — коротко качнул головой Семеныч, отвинчивая очередной винт. — Не поплывём. Пытаюсь придумать что-то, но хреновина капризная. Надо бы заводской, но где его тут взять…
Он замолчал, сосредоточившись на хитросплетении проводов. Я уселся поудобнее, глядя на воду, потом спросил:
— А Олег где?
— Уехал. С мотоциклистами. Сказал, хотят пошурудить возле «нашего» лагеря.
— Днём? Не опасно? Они же теперь наверняка на взводе.
Семеныч пожал здоровым плечом, не отрываясь от работы.
— А ночью — не опасно? Олег не дурак, наверняка продумал. Надо же понять, что там сейчас творится…
Я оставил Семеныча ковыряться в железе и поднялся на второй катер — наш свежий трофей. Его уже привели в относительный порядок. Палубу отдраили, смыв подтёки крови, так что теперь они были лишь чуть темнее выгоревшего дерева и ржавой стали. Запах остался — едкая смесь пороха, дыма и какого-то немецкого дезинфицирующего средства, которым, видимо, пытались залить более стойкие ароматы. Корпус был щедро украшен свежими вмятинами и царапинами от осколков и пуль, кое-где зияли аккуратные пробоины. Надстройка рубки, особенно со стороны «нашего» борта, напоминала решето.
Я медленно прошёлся по палубе, оценивая размеры кораблика. Да, явно больше, раза в полтора. Подошёл к главному козырю этого судна — носовой артиллерийской установке. Это была автоматическая пушка, почти такая же как на первом трофее, но крупнее, 30-миллиметровая. И если там чистая механика, можно сказать просто орудие на тумбе, то тут целый комплекс: компактная, угловатая турель с броневым щитом, электрогидравлический привод наводки, прицельные марки в окуляре.
Я присел на корточки, осматривая её сбоку. Затворная группа, ствол с дульным тормозом-«лепестком», ленточное питание. Пальцы сами потянулись к знакомым узлам. Я нашёл рычаг ручного взвода — на случай отказа автоматики. Дёрнул. Механизм поддался туго, с сухим, чётким щелчком внутренних шестерён. Ход был плавным, без заеданий. Значит, основное не пострадало. Ствол выглядел чистым, без вздутий — стреляли мало. Самое уязвимое — это система подачи энергии и наведения. Я поднял голову, осмотрел основание турели. Там, где должны шли толстенные жгуты проводов к электромоторам, один кабель был перебит осколком, медные жилы торчали наружу. Второй был цел. Повреждение ремонтнопригодное, если найти изоленту и паяльник. Но без электричества эта стальная саранча превращалась в бесполезную, очень тяжёлую железяку, которую можно было наводить только мускульной силой через аварийную рукоятку.
Я откинул крышку короба с патронной лентой. Лента, заряженная чередующимися бронебойными и осколочно-фугасными снарядами, уходила вглубь, в артпогреб. Её было много. Очень много. Этот катер мог выплеснуть за минуту шквал огня, способный разнести в щепки лёгкое укрепление или прошить насквозь несколько грузовиков. Повезло нам что из этого орудия толком не успели пострелять.
Я отпустил крышку, и она захлопнулась с металлическим лязгом. Поднялся, потирая затёкшую спину. Трофей был серьёзный. Но, как и всё у нас сейчас, — повреждённый, полурабочий и требующий времени и умных рук. А времени, если верить показаниям пленного, у нас в обрез.
Глава 3
Закончив с пушкой, я решил полюбопытствовать содержимым трюма. Люк был открыт, вниз вела узкая, почти вертикальная металлическая лестница с холодными, скользкими от влаги и масла ступенями. Спускаться пришлось боком, упираясь плечами в стенки узкого колодца.
Трюм оказался именно машинным отделением, и не больше. Расстояние от пайола — стального пола — до потолка из балок и труб оказалось небольшим, так что я стоял, слегка ссутулившись. А пространство вокруг было забито до отказа. Почти всю его центральную часть занимал массивный, покрытый толстым слоем серой краски дизель. Цилиндры, коллекторы, турбокомпрессор — всё сливалось в единый, сложный механизм, опутанный жгутами проводов в черной оплетке и стальными трубками топливной и масляной систем. Над ним, по стенкам, громоздились агрегаты: фильтры, насосы, блоки