— Вот это другое дело, — прохрипел он с глухим удовлетворением. — Это я понимаю. Координаты, направления… Это работает. — Он ткнул пальцем в квадрат к востоку от станицы. — Значит, сюда их «железо» должно валиться. А основные силы… — палец пополз на север.
— Зенитки с баржи выставили? — спросил я, переводя дух.
— Выставили, — Твердохлебов оторвался от карты. — На основные точки. Сейчас связь между расчётами налаживают, чтобы сектора не дублировали.
Хоть что-то шло по плану.
— А Нестеров? Дядя Саша?
Лицо Твердохлебова снова потемнело. Он нахмурился, взгляд стал тяжёлым.
— С Нестеровым нормально всё, летает, а Карлыч… Летели парой с «Юнкерсом», тот вернулся, а кукурузник наш пропал.
— Пропал? — тихо переспросил я.
— Как в воду канул, — подтвердил Твердохлебов. — Мужики с «Юнкерса» ничего не знают, на связь он не выходит. Думаю, сел где-то. Или… — он не договорил, но смысл был ясен. Или не сел, а упал.
Я снова почувствовал всю шаткость нашей позиции. Договор с немцем, висящий на честном слове. Пропавший сын. Пропавший самолёт. И враг, который уже, наверное, разворачивается в степи для последнего удара.
Твердохлебов, кажется, прочитал мои мысли по лицу. Он грубо швырнул на стол карандаш.
— Что есть, то есть. Иди, смени эту проклятую робу и отдохни. Если твои сведения верны, скоро начнётся самое интересное. А Ваньку… — он запнулся, искажая лицо. — Пока не хорони. Может, окольными путями пробирается. Такое бывало.
Я вышел из блиндажа в сгущающиеся сумерки. У штаба стояла запряженная паршивой лошаденкой телега; старик, примостившись на облучке, клевал носом. Услышав шаги, он вздрогнул и приоткрыл один глаз.
— Василий? Довезти? До хаты-то далековато…
— Спасибо, пешком пройдусь, разомну кости.
Старик хмыкнул, не настаивая, и снова уткнулся в воротник. Я двинулся в сторону переулка.
Идти было и впрямь далековато, но я не хотел ни с кем говорить. Нужно подумать, а в голове стоял тяжелый, вязкий сумбур. Вроде всё учтено. Но червячок сомнения не успокаивался, словно я что-то упустил. Что-то важное, какая-то деталь, которая сейчас, пока я бреду по грязной дороге, может всё перевернуть. План немцев? Нет, с ними вроде ясно. Мой договор с фон Штауффенбергом? Ненадежен, как карточный домик, но других вариантов все равно нет. Может, в станице? Что-то здесь, внутри, не так?
Переулок встретил меня неестественной, гробовой тишиной. Окна в большинстве домов были темны, люди затаились. Большинство женщин и детей теперь почти не вылезали из подвалов и блиндажей, превращенных в бомбоубежища. Мужики — кто на периметре, кто в резерве, кто, как я сейчас, пытался урвать пару часов отдыха перед неизвестно чем. Живая, шумная станица превратилась в военный лагерь, в скорлупу, сжатую в ожидании удара.
Свернув на четвертую улицу, я почти автоматически направился к нашему дому. Ноги сами несли. Но потом я замер. Свет в окнах не горел. Аня сейчас, конечно, в больнице, на своем посту.
Что я скажу ей? «Аня, Ваньку нашел, вытащил, а потом… потом он не доехал». Сказать, что не знаю, жив ли? Посмотреть в её глаза, в которых и так уже не осталось ничего, кроме запредельной усталости? Я представил это — и мне стало физически плохо. Не смогу.
Я резко развернулся и пошел прочь, почти не замечая дороги. Тяжесть от разговора с Твердохлебовым, черное пятно утраты и страха за Ваньку, гнетущая тишина станицы — всё это сплелось в тугой узел под ребрами. Ноги сами вынесли меня к нашему дому, стоявшему темным и пустым. Я толкнул калитку, прошел в сени, а оттуда — на кухню.
Не зажигая света, не раздеваясь, только стянув с ног мокрые сапоги, рухнул на диван.
Сон навалился мгновенно и бесповоротно.
Я оказался в танке.
Теснота давила со всех сторон. Кожаное сиденье, привинченное к вращающемуся полу башни. Перед глазами — узкая щель триплекса, через которую виднелся кусок серого неба и часть ствола собственного орудия, толщиной с доброе бревно. Справа и слева от меня, в тесноте, сидели наводчик и заряжающий — их сгорбленные спины, обтянутые чёрной кожей комбезов, заполняли пространство. Внизу, в отделении механика-водителя, уже урчал, набирая обороты, дизель.
Моё — его — место командира. Под рукой — шаровая установка пулемёта, рычаги внутренней связи ТПУ, наушники которые я автоматически надел. В ушах захрипело, потом прочистилось, и послышались голоса, чёткие и сухие:
— «Ураган», я «Первый». Запускай, веди колонну на исходный рубеж. Маршрут по низине вдоль реки. Жду доклада о выходе на позицию.
Голос, мой новый голос, рявкнул в микрофон, не задумываясь:
— Понял. «Ураган» начинает движение.
Рывок. Танк дрогнул и медленно, с тяжким скрежетом, тронулся с места. Через триплекс поплыла земля, колеи, спины пехотинцев, которые, пригибаясь, бежали за броней. Колонна из пяти таких же чудовищ выползла из лагеря и поползла по разбитой дороге, увязая гусеницами в грязи, но не останавливаясь. Внутри стоял оглушительный грохот — лязг траков, рёв двигателя, дребезжание инструментов в креплениях. Я смотрел в щель, ловя в поле зрения силуэты других машин, и чувствовал странную смесь — абсолютную власть над этой громадиной и полную зависимость от каждого винтика в ней, от каждого члена экипажа, чьих лиц я даже не видел.
Через полчаса движения пришла новая команда:
— «Первый» «Урагану». Перед вами высота. По данным разведки, там окопавшаяся пехота, ПТО на скатах. Артподготовки не будет, ваша задача — проломить оборону, очистить верхнюю террасу. Начало атаки — по моей команде. Удачи.
Я перевел дух, ощущая, как сердце в чужой груди бьется учащённо, но ровно.
— Экипаж, к бою. Орудие — фугасным. Дистанция — восемьсот. По готовности докладывать.
Голоса в наушниках отозвались коротко: «Есть!», «Понял!». Заряжающий застучал затвором, отправляя в казённик огромный, длиной в полметра снаряд. Механик прибавил газу, и танк, как разъярённый бык, расплевался размякшим грунтом.
— Вперёд!
И мы рванули. Все пять машин. Из низинки — прямо на склон высоты. Земля загудела. Немцы, видимо, нас уже ждали. Первые вспышки выстрелов мелькнули на гребне, и в воздухе засвистели пули, защелкав по броне, как горох. Снаряды пока не летели — видимо, берегли пушки до верного выстрела.
— Степан, вон та точка, у камня, — скомандовал я, едва улавливая через триплекс смутную тень амбразуры или окопа.
— Вижу! — отозвался наводчик, незнакомый мне Степан.
Башня с противным скрежетом повернулась. Ствол опустился.
—