Левой рукой я потянулся к наручникам. Пальцы скользнули по гладкому, холодному металлу, нащупали крошечную, тугую замочную скважину. Затем — цепь. Звено к звену, без единого слабого места. Крепление к койке прямо через раму.
Я замер, уставившись в потолок, слушая. Звуки лазарета пробивались сквозь шум в собственной голове. Кто-то храпел в двух шагах. Кто-то стонал, бормоча что-то во сне. Где-то переставляли металлический таз — тот скрежетал по утрамбованной земле пола. Привычный, почти монотонный фон.
Но теперь он не успокаивал. Он был тем, на что накладывалась чёткая, безжалостная кинолента, снова и снова проигрывающаяся у меня перед глазами. Штабная палатка. Табачный дым. Ледяные, сканирующие глаза капитана Вебера. Его лицо — маска без единой эмоции. Потом — плавное, почти элегантное движение руки к кобуре. Не было в нём ни злобы, ни азарта. Вспышка выстрела, резкая и яркая в полумраке палатки. Тело Эдика, рухнувшее на пол, и голос переводчика, сухой и безразличный, будто диктующий протокол: «…теперь у нас есть новый подход».
«Новый подход». Слова висели в сознании, тяжёлые и зловещие в своей неопределённости. Что это? Отказавшись от грубого давления, Вебер нашёл другую кнопку? Какую? Угроза другим пленным? Возможно. Но в его ледяных глазах читалось нечто более… расчётливое. Он перешёл от попыток сломать меня к чему-то иному. К попытке использовать
Я лежал, прикованный, и эта неизвестность грызла изнутри вернее любой боли. Они сменили тактику. Я был больше не загадочный пациент, а «актив». Актив, который теперь надёжно зафиксировали.
Брезент зашуршал, вошла медсестра. В руках у нее был поднос. Миска с пресной кашей, кружка с холодной водой. Она поставила поднос на маленький табурет рядом с койкой, не глядя на меня, ее движения были отточенными и безличными. Но когда она повернулась уходить, ее взгляд на мгновение скользнул по наручникам, по моему лицу. В ее глазах не было ни сочувствия, ни осуждения. Было что-то иное — сдержанное любопытство, смешанное с профессиональной оценкой, как если бы она рассматривала сложный клинический случай. Не пациента, а симптом. Она молча вышла.
Я не притронулся к еде. Спазм в горле не давал ничего проглотить. Я пил воду из кружки, ощущая, как холодная жидкость обжигает сухое горло. Чуть позже медсестра вернулась, забрала нетронутую еду, не сказав ни слова.
Затем пришел фельдфебель-врач. Молодое, сосредоточенное лицо. Он проверил пульс, посветил в глаза фонариком, осмотрел повязку, кивнул сам себе. Он тоже не сказал ни слова, но его взгляд, скользнувший по наручникам, был вполне красноречивен: «Ты перешел в другую категорию. Из пациента в объект».
После его ухода я снова погрузился в тягучее ожидание. Ванька. Если он здесь, то, наверное, тоже за этой колючкой. Вебер убил Эдика на моих глазах. Что помешает ему сделать то же самое с другим пленным? С сыном? Чтобы «расшевелить» меня?
Я снова попытался оценить своё положение. Прикован. Под постоянным наблюдением. Любая попытка симуляции теперь бессмысленна — они знают, что я в сознании и всё понимаю. Единственное, что у меня оставалось — это молчание. Но даже оно теперь было оружием с обратным эффектом. Молчание — новые смерти на моих глазах. А говорить… говорить нельзя.
Это был тупик.
Когда в палатку снова вошли, я даже не сразу понял, сколько времени прошло. Двое солдат с автоматами. Они отцепили наручники от койки, но не сняли их с запястья. Взяли под мышки и повели. На этот раз не в штабную палатку, а в другую, чуть больше, расположенную ближе к центру лагеря.
Внутри горело несколько ярких ламп на стойках. Стол был больше, на нем разложены карты. За столом сидел капитан Вебер. Рядом, как всегда, стоял его холеный подручный с бесстрастным лицом. Переводчик в очках с планшетом ожидал у края стола. Но теперь в помещении был четвертый.
Он сидел в кресле сбоку, откинувшись на спинку, одну ногу закинув на колено другой. На нем была синяя форма летчика люфтваффе, но без фуражки. На плечах — полковничьи погоны. Лицо — узкое, с острым, как у хищной птицы, носом и тонкими, бледными губами. Волосы, коротко стриженные, с проседью на висках, были зачесаны назад. Он курил длинную сигарету в мундштуке, и его светло-голубые, почти прозрачные глаза изучали меня с холодным, отстраненным любопытством, с каким энтомолог рассматривает редкий экземпляр насекомого.
Вебер что-то тихо сказал ему по-немецки, кивнув в мою сторону. Полковник люфтваффе медленно выпустил струйку дыма и слегка кивнул, не отрывая от меня взгляда.
Меня усадили на табурет напротив стола, лицом к обоим офицерам. Солдаты остались у входа.
Переводчик заговорил первым, обращаясь ко мне, но глядя на Вебера, как бы получая санкцию:
— Капитан Вебер представляет полковника авиации Эрнста фон Штауффенберга. Полковник заинтересовался вашим делом.
«Фон Штауффенберг». Я в таких вещах не дока, но вроде «фон», это аристократ.
Полковник люфтваффе заговорил. Его голос был негромким, слегка хрипловатым, как у многих курильщиков, и говорил он медленно, веско, с легким аристократическим прононсом. Переводчик синхронно озвучивал русские слова.
— Капитан Вебер доложил мне о… необычном пленном. Офицер, выдававший себя за контуженного, демонстрирующий редкую выдержку. И, как я понимаю, имеющий непосредственное отношение к инциденту с угнанным нашим самолетом. Это так?
Он смотрел прямо на меня, и его взгляд, в отличие от ледяной аналитичности Вебера, был и пронизывающим, и надменным.
Я молчал. Отвечать не было смысла. Вебер всё уже рассказал.
Полковник фон Штауффенберг не стал настаивать. Он снова затянулся сигаретой, стряхнул пепел в массивную пепельницу на столе.
— Капитан Вебер — человек действия, — продолжил он через переводчика. — Его методы… прямолинейны. Иногда эффективны, иногда — нет. Ваша реакция на расстрел пленного показала, что давление через угрозу жизни других на вас действует, но не так, как хотелось бы. Вы не сломались. Вы взорвались. Это интересно, но бесполезно.
Он сделал паузу, давая переводчику и мне осознать сказанное.
— Я, в отличие от капитана, предпочитаю смотреть на картину шире. Вы не просто упрямый солдат. Вы проделали сложный путь, чтобы оказаться здесь. Рисковали, имитировали, проникли в самый центр нашей группировки. Это говорит о важной цели. Очень важной. И я сомневаюсь, что эта цель — просто разведка или диверсия. Для этого есть другие способы. — Он наклонился вперед, положив локти на