— Аминь, — шепчу я.
— Мы хотим свободы! Мы хотим свободы! Мы хотим свободы!
Толпа начинает скандировать каждое слово с силой, которую они копили пятьдесят лет. Кенан присоединяется к ним, поет ровным, сильным голосом, высоко держа iPhone, чтобы запечатлеть каждую секунду. Я наклоняюсь к нему ближе, завороженная его прекрасным голосом.
Краем глаза вижу Хауфа со скрещенными руками. Он замечает, что я смотрю на него, и подмигивает.
Я гримасничаю.
— Это продолжается дольше, чем я думала, — говорю я Кенану. Он останавливает запись и наклоняется, чтобы услышать меня. — Когда мы должны бежать, спасая свои жизни? Сколько времени пройдет до их появления?
— Мы находимся под юрисдикцией Свободной Сирийской Армии. Если придут военные, ССА станет их первой линией атаки, и поверь мне, мы узнаем, если это произойдет.
Киваю, но мои уши напрягаются, чтобы уловить частоты смерти самолетов. Я не могу лгать себе и притворяться, будто уверена, что доживу до завтрашнего восхода солнца.
Подношу руку к горлу, чувствуя, как сокращаются мышцы, когда я глотаю. Это действие заставляет меня чувствовать себя живой и более осведомленной о своем окружении. Мне казалось, я могла бы услышать даже крылья бабочки.
— Ты в порядке? — раздается эхом отовсюду голос Кенана.
Я киваю. К счастью, он не настаивает.
— Это вдохновляет, — говорю я, прежде чем он успевает разоблачить мою белую ложь. — Честно говоря, я не ожидала, что буду так воодушевлена.
— Да, каждый раз, когда я выкладываю кадры протеста на YouTube и читаю все комментарии, то чувствую себя частью огромных перемен. Я не крупный политик или известный активист или кто-то в этом роде. Если умру, сомневаюсь, что кто-то в мире узнает. Буду просто числом, но все равно я чувствую, что меняю мысли людей. Заставляю их увидеть правду. Даже если будет один просмотр. Это имеет смысл? — он застенчиво смотрит на меня.
— Имеет, — я улыбаюсь. — Каждый раз, когда я зашиваю человека и облегчаю его боль — даже если это временно — я чувствую, что что-то сделала. Что эти люди — не число. У них есть жизни и близкие, и, возможно, я помогла им в правильном направлении. Если есть что-то, чего боятся люди, так это быть забытыми. Это иррациональный страх, разве нет?
Он чешет затылок и расплывается в полуулыбке, которая могла бы вдохновить на написание книг, и мой живот переворачивается. Когда его взгляд скользит по моим покрытым шрамами рукам, я не закрываю их рукавами. Я не думала о них неделями. Раньше я ненавидела, как они напоминали мне о том, что я потеряла, но теперь они — свидетельство моей силы.
Делаю глубокий вдох, наслаждаясь тем, что воздух не запятнан кровью. Очищающий бриз проносится мимо нас, и я мельком вижу мир, который видит Кенан. Я вижу и люблю его. По-настоящему. Но это как любить океан. Это непредсказуемо, голубая сверкающая вода за секунду превращается из небесной в ужасающую.
— Я думаю… — начинаю я, но не успеваю закончить предложение. Я чувствую предупреждение прежде, чем мои уши регистрируют шум. У смерти уникальный тон.
— Нам нужно… — пытаюсь я снова, но не могу даже закончить слова.
Глава 24
Первое, бомба падает в двух кварталах от места, где мы находимся, и земля грохочет и трескается.
Второе, пение прекращается, как будто кто-то выключил телевизор, и наступает паника.
Третье, воспоминания проносятся мимо моих глаз, поскольку тело отказывается верить, что заново переживаю прошлый год. Хотя я этого и ожидала, моему телу все равно.
Я быстро качаю головой. Не могу отключиться, иначе умру. Нерешительность — мой смертный приговор.
— Мы должны выбираться отсюда сейчас же! — я слышу, как кричит Кенан, но перед моими глазами проносится так много фигур, что они начинают расплываться.
Рука хватает меня и тащит в противоположном направлении от того места, где упала бомба. Спотыкаюсь вслед за Кенаном, молясь, чтобы он не отпустил меня. Тела роятся мимо нас, пытаясь оттолкнуть нас в своей спешке. Но его хватка не ослабевает. Я изо всех сил стараюсь не споткнуться о ноги, когда спешка превращается в отчаяние.
— Салама! — голос Кенана возвышается над шумом хаоса. Он не может повернуть голову в мою сторону, иначе мы оба споткнемся.
— Беги! — кричу я, прежде чем он останавливается.
— Мне нужно выбираться отсюда, — продолжает кричать один мужчина, двигаясь против течения. — Мне нужно идти, пожалуйста. Бомба упала на мой дом!
Я продолжаю продвигаться вперед, несмотря на истерику, душащую меня.
Падает еще один снаряд, освещая небо. На этот раз ближе. Крики разрывают ночь на части, и мои колени подгибаются.
— Салама! — рука Кенана сжимает мое запястье, и он останавливается посреди давки, чтобы помочь мне подняться. Люди теперь окружают нас, бегут. Кенан хватает меня за плечи и поднимает. Его глаза прожигают мою решимость.
— Салама, — говорит Кенан устрашающе спокойно. — Не паникуй и не отпускай мою руку.
Я киваю. Его рука скользит в мою, и мы снова бежим вместе с толпой. Я слышу выстрелы и падение еще одной бомбы. Должно быть, сейчас будет полномасштабное столкновение со Свободной Сирийской Армией. Кенан поворачивает направо, отделяя нас от толпы, и ныряет в переулки. Крики не прекращаются, и они исходят не только от протестующих. Здания рухнули на спящих детей, и матери отчаянно плачут, чтобы кто-то вытащил их младенцев. Меня разрывает чувство вины за то, что я не вернулась и не помогла, но знаю, что была бы все равно что мертва, если бы сделала это.
Я знаю, где мы. Лейла все еще немного далеко отсюда, но есть еще одно место, где мы можем укрыться.
— Подожди! — кричу я, и Кенан на секунду останавливается. Бросаюсь вперед, беру его за другую руку и бегу. — Я знаю, куда идти.
— Куда? — кричит он сквозь шум.
— Мой старый дом.
— Нам нужно бежать быстрее. ССА, возможно, потеряла здесь свои позиции.
— Снайперы, — у меня в животе сжимается яма.
— Или военные.
Я оглядываюсь.
— Тебе нужно избавиться от телефона.
Не дай Бог, если нас поймают и найдут видео на его телефоне. Они сдерут с него кожу.
Его рука сгибается в моей. Наши шаги эхом отдаются по разбитому тротуару.
— Не могу этого сделать.
— Но…
— Не волнуйся. Если нас поймают, я не позволю им причинить тебе вред.
Я сдерживаю возражение. Он говорит это просто для того, чтобы почувствовать себя лучше. В глазах зла нет невинных. К счастью, на улицах мы никого