Она вздыхает и кивает в сторону USB-флешки, лежащей рядом со мной на полу.
Я поднимаю ее.
— На ней наши семейные фотографии. На ней с нами будет Хамза. И наши родители тоже.
Комок застревает в горле.
— Когда ты это сделала?
Она качает головой.
— Хамза сделал. В первую неделю революции.
Я прижимаю руку ко рту и отвожу взгляд, слезы жгут мои глаза.
Что они делают с тобой, Хамза?
— Он знал, что это произойдет, — шепчет Лейла. — Или, по крайней мере, он подозревал.
— Он всегда был умным, — шепчу я в ответ.
Я смотрю на Лейлу. Слезы украшают ее глаза, как сапфиры. Она протягивает руки, и я беру их.
— Alhamdullilah45, — говорит она. — Что бы ни случилось с нами, с ним, я буду держаться за нашу веру.
Я киваю, мое горло скользит от тайн и сожалений.
На следующее утро, как только я вхожу в больницу, я направляюсь прямиком к Аму. Он находится в главном атриуме, смотрит в окно.
— Ам, — говорю я, и его взгляд устремляется на меня.
— Салама.
Я достаю одну таблетку Панадола и бросаю ему в руку.
— Мне нужно место для еще одного человека.
Он смотрит на меня с недоверием.
— А на следующей неделе будет еще один. И еще один, и еще.
— Нет, — выдавливаю я. — Только одно.
Он машет таблеткой передо мной.
— У тебя не так много рычагов, Салама. Панадола не хватит на скидку.
— Ты уже получаешь мое золото!
Он пожимает плечами и бросает окурок на землю, прежде чем раздавить его каблуком ботинка.
— Недостаточно. Что важнее — золото или жизнь человека?
Мне хочется насмехаться, ударить его по лицу за лицемерие, прилипшее к его языку. Вместо этого я бормочу:
— Кольцо.
Он обдумывает это.
— Ладно.
Отдалённый звук удара заставляет нас обоих вздрогнуть, но мгновение проходит, и снаружи несколько птиц взлетают в облачное небо.
Ам теребит сигарету. Когда он снова смотрит на меня, мне кажется, что он видит меня впервые.
— Что? — говорю я, защищаясь, скрещивая руки.
— Ты всегда была такой, — он указывает на меня, — пустой?
Смущённо я суечусь со своим хиджабом, перекидывая его через другое плечо. Уверена, ему было бы приятно узнать, что вина за то, что я сделала, превратила меня в кожу да кости. Но прежде чем я успеваю ответить, доктор Зиад зовёт меня по имени, и я оборачиваюсь, чтобы увидеть, как он машет мне рукой, с безумным взглядом в глазах.
Я спешу к нему, моё сердце бешено колотится в горле.
— Доктор, что случилось? — спрашиваю я, и он быстро оглядывается, прежде чем отвести меня в угол атриума.
— Ты слышала, что вчера произошло в Карам-эль-Зейтуне46? — его голос приглушен, он сдавлен болью.
У меня пересыхает во рту, и я качаю головой.
— Военные… они массово… — он останавливается, боль застилает его глаза, и он делает глубокий вдох, прежде чем продолжить. — Женщины и дети с перерезанными горлами. Ни одного живого. Ни одного выстрела. Дети… они были… — он снова теряет самообладание, его глаза блестят, а мои горят слезами. — Их ударили тупыми предметами, и одна девочка была сильно изуродована. Соседи по кварталам слышали крики. Свободная Сирийская Армия только что подтвердила мне это.
У меня сводит живот, и мне удается прошептать:
— Что — мы следующие, не так ли?
Он проводит рукой по волосам и выпрямляет спину, все следы ужаса исчезают с его лица. Он наш главный врач, от него мы черпаем свою силу. Если он рухнет, мы все падем.
— ССА удалось получить важную информацию о запланированной на это утро атаке, и они предупредили все больницы. Это хуже всего, что было.
— Хуже ракет? — спрашиваю я, не в силах представить, что еще они могли бы использовать.
Он кивает, и я замечаю, что сосуды в его глазах стали более выраженными — более красными.
— Как что?
Он делает глубокий вдох, который теряется где-то в легких.
— Атаки, которые нарушают Женевскую конвенцию.
Я хмурюсь.
— Значит, все, что они делали до сих пор, законно?
— Нет, конечно, нет! — восклицает он, потирая глаза, и его руки дрожат. — Но это табу, — пот блестит на его лбу.
— О чем ты говоришь? — мой голос звучит сдавленно.
— Этого может и не произойти, — говорит он, но я слышу ложь в его тоне.
— Доктор, вот о каком режиме мы говорим. Если они захотят, они могут сбросить на нас ядерную бомбу, — я невесело смеюсь и прижимаю руку ко лбу.
Гардении. Снимают депрессию, беспокойство и стресс. Гардении. Гардении. Гардении.
Его взгляд перебегает с дверей на меня и обратно.
— Салама, я считаю тебя своей дочерью. Так что, пожалуйста, не убегай из больницы, если это произойдет. Никто из нас не готов с этим справиться, но с нами все будет хорошо.
— Если что случится? — почти кричу я. — Что тебе сказала Свободная Сирийская Армия?
Но ему не нужно мне ничего говорить. Крик разрывает воздух, и я оборачиваюсь, потрясенная. Я никогда в жизни не слышала такого крика. Двери открываются, и в комнату врывается толпа жертв, но я не вижу никаких ранений.
— Что происходит? — кричу я, пытаясь понять.
Десятки пострадавших на носилках или на земле бьются в конвульсиях, словно их кто-то ударил током.
Подростки с запрокинутыми назад головами, руки и ноги неудержимо трясутся.
Маленькие дети с пеной у рта смотрят вверх, пытаясь понять, что с ними происходит.
Мои ноги приросли к земле. Я не знаю, что происходит. Не понимаю.
— Химическая атака, — слышу я, как говорит доктор Зиад. — Они наконец-то применили зарин.
Глава 21
Мои руки в ужасе подлетают к губам. Разум прокручивает список лекарств, список всего, что нужно для борьбы с зарином, но мне не хватает. Никто никогда не готов к химической атаке.
— Как, черт возьми, мне это лечить? — спрашиваю я, впиваясь ногтями в горло.
— Атропин, — кричит он, чтобы остальные сотрудники могли услышать, пока они движутся к жертвам. — Диазепам от судорог.
Он оглядывается и видит, что я приросла к месту.
— Салама! — резко говорит он. — Нам нужно действовать прямо сейчас! Они умрут в течение нескольких минут, понимаешь? Невероятно малого количества зарина достаточно, чтобы убить взрослого человека. Это дети. Вперед!
Мой разум активизируется, и весь страх отключается, кроме того, что заставит мои ноги бежать, а руки — работать. Нур бросает мне