Боже, он прекрасен.
Я смотрю на него некоторое время, вспоминая, как близко он был ко мне вчера вечером, когда провожал меня домой. Тепло разливается по всему телу.
Мои руки крепко сжимают ткань моего лабораторного халата, разочарование вот-вот расколет мое сердце надвое. Именно в тихие моменты оно восстает, насмехаясь надо мной по поводу моих потерянных подростковых лет. Мы так молоды. Слишком молоды, чтобы так страдать. И я знаю, что сдерживаю себя, чтобы не влюбиться в него. Но его доброта вызывает привыкание, и я обнаружила, что жажду ее, купаясь в образе меня, который он создал. Во лжи — бескорыстная девушка, которая спасает раненых независимо от своей собственной безопасности.
В той возможной жизни, с его кольцом, сверкающим на моем пальце, мы бы пошли на ужин в четверг вечером в шикарный ресторан, где улица была бы заполнена смеющимися людьми и парами, празднующими конец зимы, попивая теплый чай. Магазины были бы открыты до поздней ночи, огни сдерживали бы ночь, мерцая желтыми солнечными лучами на вековых каменных стенах. Мы были бы убаюканы в нашем собственном мире, где разговоры всех остальных были бы приглушены, а стрелки часов размыты, бросая вызов законам времени, пока он не отвез бы меня домой. А под цветущими лимонными деревьями возле моего многоквартирного дома, свидетелем которого была луна, он обнимал меня за щеки и целовал.
Невольно я вздыхаю, и его подбородок резко опускается вниз, глаза сверкают, когда он замечает мой силуэт.
— Салама, — говорит он, его голос теплый, как летний день.
— Кенан, — наслаждаюсь его именем. Оно оставляет сладкий привкус на моем языке.
Он вскакивает на ноги, вытягивая руки над головой.
— Пойдем? — спрашивает он, и я киваю, стараясь не выглядеть слишком нетерпеливой.
Он идет со мной вровень, и я замечаю, что на нем та же куртка, которую он накинул мне на плечи. Мои пальцы покалывают, желая провести по шву и воротнику.
— Ты... — начинаю я.
— Как… — говорит он.
Он отводит взгляд, краснея, и я делаю то же самое. Это признак влюбленности? Или увлечения? Я сверхчувствительна к каждому вдоху и выдоху, которые он делает.
— Извини. Говори первая, — бормочет он.
Сжимаю ремень своей сумки и делаю глубокий вдох. Если это болезнь, то должно быть лекарство.
— Я хотела спросить, снимал ли ты сегодня?
Он кивает.
— У меня есть хорошие кадры. Двое, с кем я говорил, из Хамы. Было приятно послушать истории о родном городе моей мамы. О том, что там происходит. Я думаю собрать все в документальный фильм и разместить его на YouTube. Но не слишком длинный. Только сразу к делу.
Я слегка улыбаюсь ему.
— Это здорово.
Он чешет затылок, а затем говорит:
— Я, э-э, также принес деньги.
Я завожусь. Я не видела Ама весь день, и я знаю, что он не упустит шанс забрать свои деньги. Но его дочь все еще в критическом состоянии, даже если она не может оставаться в больнице.
— Мужчина, с которым ты вчера говорила. Он тот, кто получает лодки, да? — спрашивает Кенан.
Я киваю.
— Не думаю, что он приходил сегодня.
— Я тоже. Я прошел через всю больницу, снимая, но его нигде не было.
— Уверена, что он будет там завтра, — и через мгновение я добавляю: — А Лама и Юсуф знают, что ты не поедешь с ними?
Тень падает на его лицо, и он сжимает камеру.
— Да. Они... были недовольны. Лама устроила истерику, а Юсуф... он сразу пошел спать и даже не посмотрел на меня с тех пор.
Небо теперь радужного оттенка, и мы начинаем проходить мимо людей, идущих группами, все несут самодельные плакаты. У некоторых на шее накинут флаг Сирийской революции. Ночной протест. Я узнаю одну молодую женщину, которую я зашила после того, как она попыталась убежать от оружия на другой демонстрации. Она ухмыляется, увидев меня, и беззвучно шепчет «привет», прежде чем поспешить за остальными.
— Кенан, — начинаю я и чувствую, как аура вокруг него искажается от опасений. — Ты все еще можешь пойти с нами.
Нервная энергия испаряется из него, и он отпускает камеру. Она падает вниз, ударяя его в бок. Он отводит взгляд, устремляя его вперед. Неужели ему так стыдно сказать мне, что он хочет уехать? Я так четко вижу сходство между нами. Но поскольку Лейла — моя слабость, его братья и сестры — его.
— Не могу, — шепчет он. — Я не прощу себя.
— Ты думаешь, я смогу? Это нелегкий выбор, но он не неправильный.
Он останавливается и смотрит на меня несколько секунд, прежде чем вытащить свой телефон. Он открывает его, нажимает на экран, а затем держит передо мной. Это раздел комментариев в видео на YouTube.
— Посмотри на комментарии, Салама.
Я прищуриваюсь. Их около пятидесяти, все они молятся за безопасность и освобождение Сирии. Несколько пользователей говорят о том, что канал освещает происходящее лучше, чем любое новостное издание.
— Это мое видео. Мой канал, — говорит Кенан. — Я меняю ситуацию. Добавляю английские субтитры и объясняю, что происходит, чтобы мир мог знать. Арабы знают, но остальной мир нет. Они не знают, что это революция. Они понятия не имеют, что мы живем в диктатуре уже пятьдесят лет. В новостях показывают, как военные убивают людей. Они не знают, кто такие Свободная Сирийская Армия. Кто такие военные. Сирия для них — просто слово. Но для нас она — наша жизнь. Я не могу ее оставить.
Мое сердце болезненно колотится.
Он кладет телефон обратно в карман.
— Я вчера разговаривал с дядей. Как только мы узнаем, когда отплывает корабль, мы скажем ему, и он приедет в Сиракузы. Он заберет Ламу и Юсуфа.
Мне это не нравится. Мне не нравится, что он не включает в это себя.
— Кенан...
— Так что им нет нужды ехать на машине в Мюнхен. Мой дядя также поможет тебе, конечно. Я ему сказал. Он позаботится о том, чтобы вы с Лейлой были в безопасности.
— Кенан.
Он замолкает, останавливается, но в его глазах дикое отчаяние. Как будто он глотает слова и хочет, чтобы они вырвались из его уст. Он цепляется за свой долг, как за горящий уголь. Я игнорирую укол раскаяния от того, что приложила к этому руку, и сосредотачиваюсь на том, как это может его спасти.
— Путь в Сиракузы долгий, — говорю я. — Мы поплывем на лодке. Ты понимаешь это? Это не роскошный корабль с пятиразовым питанием. Ты видел их фотографии в интернете. Мы все видели. Лодки старые и слабые,