Переодеваюсь в единственную пижаму, которая у меня осталась. Черный хлопковый свитер и брюки. Вполне прилично, если мне когда-нибудь понадобится сбежать в ночь. В ванной я игнорирую свое изможденное отражение и сухие каштановые волосы, спадающие ниже плеч, и по привычке открываю кран. Ничего. В этом районе уже несколько недель нет ни воды, ни электричества. Раньше вода поступала частями, но с началом осады прекратилась совсем. К счастью, на прошлой неделе прошел дождь, и мы с Лейлой поставили ведра, чтобы набрать воды. Использую небольшую пригоршню для омовения и молитвы.
Слабые лучи солнца исчезли с поцарапанных половиц моей комнаты, и темный покров ночи окутал Хомс. Мои зубы немного стучат от волнения, прежде чем смыкаю губы и сглатываю. Все, что я контролирую днем, исчезает с заходом солнца.
Сажусь на кровать, закрываю глаза и делаю глубокий вдох. Мне нужно очистить свой разум. Мне нужно сосредоточиться на чем-то другом, а не на страхе и боли, которые пустили корни в моей душе.
— Сладкий алыссум. Сладкий, как его имя, — бормочу я, молясь, чтобы нервы не подвели меня. — Белые лепестки. Используются для облегчения боли. Также при простуде, спазмах в животе и кашле. Сладкий. Сладкий.
Это работает. Мои легкие начинают равномерно распределять кислород по крови, и я открываю глаза и смотрю на заросли серых облаков за окном. Стекло по бокам покрыто сколами, оставшимися после того, как дом Лейлы принял на себя удар близлежащей бомбы, а рама разлетелась на осколки. Когда я въехала в дом, мне пришлось отмывать кровь со стекла.
Несмотря на то, что окно заперто, по комнате проносится холодок, и дрожу, зная, что сейчас произойдет. Ужас, который я вижу, не ограничивается только больницей. Мой ужас мутировал в моем сознании, получив жизнь и голос, которые не перестают появляться каждую ночь.
— Как долго ты собираешься сидеть здесь и не разговаривать со мной? — глубокий голос доносится из-за подоконника, от которого у меня по шее бегут мурашки.
Его голос напоминает мне ледяную воду, которой я обрызгиваю себя, когда возвращаюсь домой, обливаясь кровью жертв. Он камнем ложится на мою грудь, опуская меня на землю. Он тяжелый, как влажный день, и оглушительный, как бомбы, которые бросают на нас военные. Это то, на чем построен наш госпиталь, и те бессловесные звуки, которые мы издаем.
Я медленно поворачиваюсь к нему.
— Чего ты хочешь?
Хауф2 смотрит на меня. Его костюм чист и безупречен. Но меня беспокоят красные пятна на его плечах. Они появились с тех пор, как мы познакомились, и я до сих пор к ним не привыкла. Но мне также не нравится смотреть на его глаза — ледяные голубые. С его иссиня-черными волосами он не похож на человека, в чем, наверное, и есть смысл. Он выглядит так близко к человеку, насколько это вообще возможно.
— Ты знаешь, чего я хочу, — прорезается его голос, и я вздрагиваю.
Глава 2
Я потеряла все в июле прошлого года.
И все это в течение одной недели.
Тогда я лежала на больничной койке, беззвучные слезы застилали порезы на лице, левое бедро болело от падения, а ушибленные ребра болезненно ныли при каждом вдохе. Мои руки были обмотаны такой плотной марлей, что напоминали варежки. Осколки проделали в моих руках дыры, кровь била фонтаном. Но все это было преодолимо.
Единственное серьезное ранение было получено в затылок. От силы взрыва я упала назад, и бетон ударил в основание черепа, заклеймив меня на всю жизнь. Доктор Зиад наложил на меня швы. Это была первая встреча с ним. Он сказал, что мне повезло, что я отделалась лишь шрамом. Думаю, он пытался отвлечь меня от мыслей о том, что маме не повезло. Что бомба отняла ее у меня, и я никогда больше не смогу ее обнять.
Позже в тот день, когда Хауф появился и назвал свое имя, я не сразу поняла, что вижу его только я. Сначала подумала, что это из-за медикаментов у меня видения, что он исчезнет, когда закончится действие морфия. Но он оставался рядом со мной, нашептывая ужасные вещи, пока я плакала по маме. Даже когда боль утихла, ребра зажили, а руки покрылись шрамами, он не ушел. И как только это убеждение поселилось в моей душе, вскоре последовала паника.
Он был галлюцинацией, которая пришла, чтобы остаться. Тот, кто каждую ночь на протяжении последних семи месяцев жестоко расправлялся с моими страхами, вдыхая в них жизнь.
Другого объяснения не существует. Свести его к научным фактам — единственный способ посмотреть ему в лицо.
— Все, что заставит тебя чувствовать себя лучше, — он ехидно улыбается.
Потираю шрам на затылке, ощущая мозолистые бугры на своих пальцах.
— Маргаритки, — шепчу я. — Маргаритки, маргаритки.
Хауф смахивает волосы с глаз и достает из нагрудного кармана пачку сигарет. Пачка красная, всегда такого же оттенка, как и пятна на его плечах. Он вынимает одну длинную трубку и зажимает ее между губами, а затем прикуривает. Сигарета вспыхивает, обжигая края, и он делает долгую затяжку.
— Я хочу знать, почему ты не поговорила с Амом, — говорит он. — Разве ты не обещала вчера, что поговоришь? Как делаешь это каждую ночь? — голос у него низкий, но угрозу, сквозящую в каждом слове, не перепутать.
Так с ним и началось: ехидные замечания то тут, то там, подталкивающие меня к мысли о том, чтобы уехать из Сирии, пока однажды он не решил, что я должна попросить у Ама лодку. И до сих пор он не перестает требовать, чтобы я это сделала. Иногда удивляюсь, как мой мозг мог создать такого человека, как он.
По моей шее стекает капля холодного пота.
— Да, — умудряюсь ответить я.
Он затягивается сигаретой, и пепел падает на пол, исчезая в тот самый момент, когда он должен был упасть на землю.
— Что случилось?
Пятилетняя девочка с вьющимися каштановыми волосами умерла от снайперского выстрела в сердце, а я спасла ее старшего брата от сепсиса. Я нужна.
— Я.…Я не смогла.
Его глаза сужаются.
— Ты не смогла, — сухо повторяет он. — Значит, я так понимаю, ты хочешь быть раздавленной под этим домом. Живой, сломанной и истекающей кровью. Никто не придет, чтобы спасти тебя, потому что как они могут? Такие атрофированные недоеданием мышцы, как у тебя, едва могут поднять тело, не говоря уже о бетоне. А может, ты хочешь, чтобы тебя