И все они дети.
Из толпы вбегает Ам, неся на руках истекающую кровью маленькую девочку. Его лицо истерзано болью и страхом.
— Моя дочь! — кричит он всем, кто готов его слушать. — Помогите мне!
Хауф стоит рядом со мной и прижимает палец, которого я не чувствую, к моему лбу. Ужасная мысль оживает.
— Сделай это, — говорит он, и в моей голове мелькает заплаканное лицо Лейлы.
Глава 12
Мои ноги двигаются сами по себе, направляясь к Аму, который до сих пор кричит о помощи. Нехватка медицинского персонала играет мне на руку. Он прижимает свою грязную рубашку к шее девочки одной рукой, но кровь просачивается сквозь материал и попадает на ее желтую рубашку. Мне нужно действовать быстро, пока я не потеряла ее.
— Следуй за мной, — кричу я, и его взгляд фокусируется на мне. Мы бежим между распростертыми кричащими пациентами, наконец находя старый операционный стол.
— Опускай ее медленно, — говорю так бесстрастно, что почти не узнаю свой голос.
Быстро вырываю марлю и прижимаю ее к зияющей ране на ее шее, проверяя пульс. Он есть, но слабый. Должно быть, пуля прошла на миллиметр мимо артерии. Я могу это сделать. Я могу спасти ее. Я уже делала это раньше.
Но мои руки не двигаются, ужасная идея в моей голове не дает мне двигаться. Я оглядываюсь, чтобы посмотреть, есть ли рядом Кенан, снимает ли он на камеру, но не вижу его. Если я правильно все разыграю, никто не заметит.
— Что ты делаешь? — требует Ам, практически шипя, когда я продолжаю давить на шею его дочери. — Спаси ее!
— Дай мне лодку, — говорю я тем же бесстрастным голосом.
— Что?
— Дай мне лодку или... или я уберу руки, — не могу поверить словам, вылетающим из моего рта.
Его глаза расширяются, а брови вот-вот исчезнут в линии роста волос. Его конечности трясутся от гнева, и он надвигается на меня, но я не вздрагиваю.
— Ты… — его лицо искажается от ярости и становится фиолетовым. — Как ты смеешь? Ты называешь себя фармацевтом? Ты позволишь ей умереть?
Становится трудно слышать из-за звука моего колотящегося сердца.
— Ты тратишь ее дыхание из-за гнева. У нее мало времени.
Блефую. Я это знаю, он нет. Мне нужно рискнуть ее жизнью еще на один удар сердца, чтобы спасти Лейлу и ее ребенка. Мою племянницу. Чтобы сдержать обещание.
Его дочь дергается под моими руками, почти достигнув предела. Я перевожу взгляд на Ама, а затем на людей вокруг, но никто не смотрит на нас, каждый поглощен своим собственным миром.
— Хорошо! — кричит он, слезы щиплют глаза. — Хорошо! Пожалуйста, спаси ее.
Чувствую удовлетворенную улыбку Хауфа за моим хиджабом. Я немедленно начинаю работать, благодаря Бога, что это мой тысячный шов на шее, так что я могу сделать это быстро и не теряя большого количества крови.
Ам откидывает назад ее волосы.
— Я здесь, Самара. Не волнуйся. С тобой все будет хорошо.
Нур проходит мимо меня, и я кричу ей, чтобы она принесла мне импровизированное устройство для сдачи крови.
— Закончи швы, — говорю я ей, когда она дает его мне, и она берет на себя управление.
Ввожу тонкую иглу в свою вену, а другую — в вену Самары. Моя кожа достаточно прозрачна, чтобы вены были видны без выдавливания, как и ее кожа. Я смотрю, как моя кровь ползет по тонкой трубке до Самары и молюсь, чтобы этого хватило, чтобы исцелить ее. Чтобы искупить ту ужасную вещь, которую сделала. И ту ужасную вещь, что собираюсь сделать.
— Все сделано, — говорит Нур, вытирая руки о свой лабораторный халат. — Она будет жить, insh'Allah28.
— Спасибо, — говорю я, но она меня не слышит, уже убегая помогать другому врачу.
У меня начинает кружиться голова, поэтому я вытаскиваю иглу, прежде чем упаду в обморок. Я на собственном горьком опыте поняла, когда достаточно — значит достаточно.
Я поворачиваюсь и смотрю на Ама, который с любопытством смотрит на меня. Его неприязнь ко мне все еще есть, но есть и что-то еще. Благодарность. Хотя он изо всех сил старается это скрыть.
Во рту пересохло, но я заставляю себя говорить.
— Ты получишь лодку для меня и Лейлы. И это будет не четыре тысячи долларов.
Он резко смеется.
— С чего ты взяла, что я сдержу свое слово? Ты уже спасла ей жизнь. Если только ты не думаешь перерезать ей горло. Но, с другой стороны, меня это не удивит после того, что ты сделала. Что, по-твоему, сказал бы доктор Зиад, если бы узнал об этом?
Моя грудь болит от этой мысли. Заталкиваю оскорбления Ама в самые темные уголки своего сердца. Я стану трусихой, если это значит помочь Лейле выбраться живой.
Киваю на швы на шее его дочери. Ее черные волосы спутались, прилипнув к крови на лбу.
— Тебе нужны лекарства.
Он недоверчиво смеется.
— И ты дашь их мне, только когда я обеспечу тебе лодку.
— Мы обеспечим тебя достаточным количеством антибиотиков, чтобы не допустить инфекции, но панадола мы сможем дать только столько. Он нужен всем здесь. Я могу дать тебе больше, чем больница. И поверь мне, Самаре они понадобятся. Эта боль не исчезнет легко.
Мне придется пожертвовать двумя коробками Панадола, которые я приберегла для себя и Лейлы. Но пока мы доберемся до Германии, это не имеет значения. Ничто не имеет значения.
Его челюсть сжимается, выражение лица все еще кривое.
— Ты не можешь просто взять два свободных места. Для поездки туда нужны деньги. Я же говорил тебе, что нам нужно подкупить каждого охранника на десятках границ отсюда до Тартуса.
На минуту задумываюсь. Он прав. Дорога усеяна границами, где солдаты, расквартированные там, могут утащить кого угодно.
Я выпячиваю подбородок.
— Дам тебе золотое ожерелье вместе с тысячей долларов. Ожерелье стоит около тысячи долларов. Это сработает?
Я была с мамой, когда мы купили его как часть приданого Лейлы.
Он поджимает губы, размышляя.
— Да.
На кровати дыхание Самары медленно хрипит, и я проверяю ее сердцебиение, чтобы обнаружить, что оно возвращается к норме.
— Моя кровь теперь течет по ее венам, — говорю я тихим голосом. Тошнота тугая и тяжелая на моем языке. Побочный эффект от сдачи своей крови. — Я часть ее. Ты мне должен.
Он тяжело садится на пластиковый стул и берет маленькую руку Самары в свою грубую руку.
— Будь здесь завтра в девять утра с