Он кивает с полуулыбкой и делает лёгкий, но выверенный кивок. Я видела этот жест раньше — знак сдержанного превосходства. Рядом со мной стоит мой личный принц, идеальный до абсурда.
— Похоже, моя репутация опережает меня, — говорит он, по-прежнему вежливо.
— Всё хорошо, не волнуйтесь, доктор Дейн, — машет она рукой с фальшивой непринуждённостью. Я уже слышу, как в её голове строятся новые вопросы, новые линии нападения.
— Просто Дейн, — мягко поправляет он, сохраняя абсолютный контроль.
Я наблюдаю за ними, как за театральной постановкой — и чувствую себя лишней на собственной сцене. Они ведут этот танец благородства, словно он репетировался заранее.
— Эбби, — голос отца звучит хрипло и чуть резче, чем мне хотелось бы. — Я не ожидал тебя здесь.
Он подходит, и наш ужасный маленький круг становится ещё теснее. И, конечно, за ним следует дядя Джеффри.
— Какая удача — снова увидеть вашу дочь, — говорит Дейн, с тем самым тоном, в котором слышится не столько радость, сколько твёрдая директива. Он будто приказывает им радоваться моему появлению.
— О да, всегда приятно видеть нашу маленькую Эбби, — ухмыляется дядя. Его взгляд скользит по мне, и я едва сдерживаю дрожь.
Дейн слегка наклоняется ко мне, а затем протягивает руку дяде.
— Простите, мы не знакомы. Я Дейн Грэм.
— Джеффри Карпентер, — отвечает он, сжимая руку Дейна с той самой показной, мужланской силой, которая всегда вызывала у меня отвращение. — Брат Пегги, — кивает он в сторону мамы. — Можно сказать, я был для Эбби почти как второй отец. Мы проводили вместе много времени, когда она росла. Я живу в Элизиуме.
— Элизиум? — протягивает Дейн, с тем самым оттенком скуки, от которого у меня подкашиваются колени. Как же он хорош в этом.
Грудь мамы выпячивается от гордости, как у павы перед танцем.
— Наша плантация. Совсем рядом, доктор Дейн. Вам обязательно нужно будет заехать в гости.
— Посмотрим, как Эбигейл будет себя чувствовать, — уклончиво отвечает он. — Мы сейчас очень заняты в Чарльстоне.
— О? — её глаза впиваются в меня, как гарпун. Два года тишины — и вот она снова выискивает слабость, лазейку, любую информацию, чтобы потом использовать её против меня. — Чем ты так занята, дорогая? Ты открыла ту галерею?
Моё сердце болезненно сжимается. Это один из тех ударов, которые всегда попадают точно в цель.
Я отказывалась от её денег. Кричала, что справлюсь сама. Обещала, что однажды открою свою галерею, без её вмешательства.
Вместо этого я торгую своими работами на рынке, с улыбкой встречая туристов, которым, может, и нравится моё искусство, но которым всё равно.
Я выпрямляю спину.
— Пока нет.
— Ну, — говорит она, наполняя каждое слово липкой, фальшивой теплотой, — обязательно дай нам знать, когда придёт день. Мы с радостью придём на открытие. Ты же знаешь, как твой отец любит твоё искусство.
Ненавижу себя за искру надежды, что вдруг вспыхивает где-то в груди. Я поворачиваю голову к отцу, цепляясь за иллюзию. Но его лицо — пустое. Он смотрит в сторону, туда, где ждут серебряные чашки с джулепом.
Моё сердце проваливается куда-то вниз. Он никогда не интересовался моим искусством. Его интересует только то, как мой успех может польстить нашей фамилии.
А сейчас... сейчас ему важнее коктейль.
Я выпрямляю плечи. Держусь из упрямства. Из принципа. Ради себя. И, быть может, ещё — ради Дэйна, который сжимает мою руку так, словно знает, что я едва не упала в пропасть.
— Извините, — говорит он. — Мне нужно освежиться.
Он не ждет, пока кто-нибудь ответит, и неторопливо идет за мятным джулепом.
— Чем ты занималась, Эбби? — спрашивает дядя Джеффри. — Мы, конечно, скучали по тебе в доме.
— Эбигейл была занята своим искусством, — говорит Дэйн, избавляя меня от бремени фальшиво-радостного ответа. — Ее пейзажи потрясающие.
— О да, наша Эбби очень талантлива, — говорит моя мама, и это звучит почти так, как будто она говорит серьезно.
От этого становится только больнее, потому что я знаю: ей всё равно.
— Но я уверена, что ты тоже очень занят, — говорит она Дейну, переключая внимание с меня на него с той же легкостью, с какой переключается с канала на канал. — Я слышала, твоя практика идёт просто блестяще. Возможно, мне стоит прийти на приём. — Её взгляд снова скользит по моему лицу, оценивающий и холодный. — Мы могли бы пойти вместе, Эбби. День матери и дочери. Я уверена, доктор Дейн сможет удалить эту веснушку в два счёта.
Веснушка. Та самая, которую я ненавидела в детстве. Та, которую она всегда называла «пятном». Та, которую я давно научилась любить — несмотря на неё.
— Эбигейл идеальна такой, какая она есть.
Я резко поворачиваюсь к Дейну. Его голос звучит ровно, но внутри него — лёд. Он смотрит на мою мать, как на что-то мерзкое, случайно попавшее в его пространство. Как на насекомое в бокале с шампанским.
Мама отступает на шаг, и на мгновение повисает зловещая тишина.
А потом — её смех. Пронзительный, хриплый, он пронзает меня до позвоночника.
— Разве ты не очаровашка? — говорит она, с кривой усмешкой. — Держись за него, Эбби. Никогда не знаешь, когда ещё встретишь мужчину, который будет думать о тебе так же.
— В её жизни не будет других мужчин, — отвечает Дейн. Его голос — сталь. Не угроза. Констатация.
— Извините нас, — добавляет он уже через секунду.
Его рука уверенно ложится мне на поясницу, и он мягко, но настойчиво уводит меня прочь от этого отравленного круга. Я позволяю себе прижаться к нему ближе, не стесняясь искать в нём поддержку. После этой фарсовой сцены я ощущаю себя выжатой, опустошённой, и всё, чего хочу, — укрыться в его тепле.
Эбигейл идеальна такой, какая она есть.
Это звучит в голове эхом, мягко и уверенно, прогоняя ледяной ком, который застрял в груди. Его слова касаются чего-то глубоко внутри — того, что я так долго боялась признать. Я не должна меняться, чтобы заслужить любовь.
— Я забираю тебя домой, — произносит он. И это не вопрос. Это приказ.
— Я не хочу... убегать от них, — слабо протестую. Хотя именно это и хочу. Убежать. Забыть. Исчезнуть.
— Ты не убегаешь, — жёстко отвечает он. — Я уводю тебя. Потому что если мне придётся ещё минуту дышать с ними одним воздухом — я не отвечаю за свои действия. А я бы предпочёл не устраивать сцену на свадьбе моего коллеги.
— О, — вырывается у меня, почти беззвучно.
Его свирепость... она шокирует. Но, чёрт побери, как же это приятно. Кто-то встал за меня. Кто-то не позволил им