Она не потрудилась переодеться после окончания смены; она сразу же села за свой ноутбук.
Почему она не рисует?
Я хмурюсь в темноте и стараюсь скрыть непрошеное недовольство.
Я теряю контроль рядом с ней, и даже если никто этого не видит, мои щеки все еще горят странным жаром.
Мне определенно не нравится это ощущение, поэтому я предпочитаю игнорировать это конкретное новое чувство, которое она вызывает.
Достаточно скоро она будет под моим контролем.
Чем она так поглощена за своим ноутбуком?
Я пытаюсь сфокусировать бинокль на ее экране, но то, что она видит, слишком яркое и маленькое, чтобы я мог разглядеть что-то большее, чем белое пятно. Ее пальцы порхают по клавиатуре.
Она что-то печатает, и ловкие, быстрые движения ее тонких пальцев завораживают меня почти так же сильно, как взмахи ее кисти.
Я не уверен, как долго я позволяю себе любоваться ее изящными руками, прежде чем она убирает свой ноутбук. Когда она встает с того места, где сидела на диване, она поворачивается к своей спальне, а не к холсту. Теперь я вижу ее в профиль, и ее фарфоровые щеки приобретают великолепный розовый оттенок.
Это напоминает мне о соблазнительном оттенке ее румянца, когда мы впервые встретились в баре на прошлой неделе.
Что такого она написала, отчего ее щеки порозовели?
Я сгораю от нетерпения получить ответы, но все, что меня встречает, — это темнота, когда она выключает свет. Она исчезает в своей спальне. Я не могу заглянуть внутрь, потому что из этого окна открывается вид только на ее гостиную.
Я мог бы пройтись вокруг ее дома, чтобы узнать, чем она сейчас занимается, но это было бы еще более рискованно, чем наблюдать за ней из этого тенистого сада. Я был бы на открытом месте, и кто-нибудь из ее соседей мог бы увидеть, как я заглядываю к ней в окно.
Я заставляю себя разжать челюсти и убираю бинокль. Я вернусь завтра вечером. Я должен узнать больше.
Она вернулась к своему мольберту, но холст сегодня темнее. Мне пришлось задержаться на работе позже, чем хотелось бы, так что к тому времени, когда я наконец устраиваюсь в шатком садовом кресле, она уже полностью поглощена своим искусством.
Я ожидал увидеть, как ее раскачиваемое штормом море разовьется во всепоглощающий шторм, но, похоже, сегодня вечером у нее на уме совсем другая тема.
Тяжелые мазки полуночно-черного затемняют края холста, и весь свет, который она улавливает кистью, сосредоточен в центре ее картины. Тени цепляются за кремовую плоть, как будто они еще глубже затягивают ее объект в свои запретные объятия. Они обвиваются вокруг тонкой шеи, как струйки дыма, а отчетливо женственный подбородок запрокинут назад, словно приветствуя темные притязания.
Нож у горла ее объекта тускло поблескивает угольно-серым, почти выкованным из теней, ласкающих свою жертву.
Губы, похожие на бутон розы, приоткрываются в вздохе, который, несомненно, эротичен. И прямо у нижнего края картины два острых розовых соска просят внимания.
Мои зубы сжимаются достаточно сильно, чтобы заболела челюсть, а мой член напрягается до такой степени, что мне становится неудобно в джинсах.
Я был прав, думая, что желания Эбигейл идеально совпадают с моими собственными. Она втайне фантазирует о том, что ей угрожают и заставляют испытывать запредельное удовольствие.
Я никогда не позволял себе по-настоящему напугать женщину. Есть определенные параметры, в рамках которых я должен действовать, чтобы соответствовать социальным нормам, даже в более девиантных субкультурах. Эти границы раздражали меня в прошлом, но сейчас они кажутся железными прутьями клетки, которая слишком мала, чтобы вместить меня.
На что было бы похоже сбросить эти невидимые ограничения и по-настоящему раскрыть себя перед ней? Будет ли она рада острым ощущениям от этой самой мрачной игры?
У меня нет желания причинять вред моей прелестной добыче; напротив, я сделаю все, чтобы защитить ее, чтобы она снова и снова принимала меня в свое тело.
Теперь я знаю, что нескольких ночей с этой женщиной будет недостаточно.
От этой мысли у меня по спине пробегают мурашки.
Опасения?
Если я позволю своей маске упасть с Эбигейл, мои секреты будут раскрыты. Я подвергну себя риску.
Если я зайду слишком далеко, она может закричать от ужаса, когда я покажу ей себя настоящего. Я могу потерять все, над чем так усердно трудился последние пятнадцать лет: свое богатство, свою репутацию, свою свободу.
Искушения предаться этой самой запретной связи почти достаточно, чтобы свести меня с ума, но я не могу поддаться. Я не могу пойти на такой риск.
Пока.
Пока я не буду уверен, что Эбигейл не воспротивится моим более жестоким домогательствам, я должен быть терпеливым. Я могу наблюдать за ней. Изучать ее.
И когда дело доходит до моей учебы, я всегда преуспеваю. У меня нюх на детали и отличная память.
Эбигейл станет моим величайшим завоеванием, и я посвящу время и усилия, необходимые для того, чтобы получить то, что я хочу: ее в моей постели, выкрикивающую мое имя.
Я никогда в жизни не сталкивался с таким захватывающим испытанием, и от этой перспективы у меня по спине пробегают мурашки острого удовольствия. Соблазна ее чувственной живописи почти достаточно, чтобы свести меня с ума без прикосновения ее нежной руки.
Я делаю вдох и справляюсь со странным желанием отдаться настойчивому удовольствию. Я не собираюсь кончать в штаны, когда Эбигейл вне моей досягаемости.
Она не контролирует это соблазнение. Я контролирую.
Она просто еще не знает этого.
7
Эбигейл
Сейчас
Ты идеально подходишь мне.
Я сжимаю губы, чтобы сдержать вызывающие слова, которые обжигают мой язык. Или, может быть, это желчь подступает к моему горлу.
Я с трудом сглатываю подступающую тошноту и отвожу взгляд от его горящих зеленых глаз. Собственничество в его глазах ужасающе сильное, и я не могу дольше поддерживать эту сильную связь ни секундой. Он действительно верит в то, что говорит. Я не уверена, удастся ли убедить его в том, что он полностью бредит.
Он решил, что