К утру понедельника всё было рассортировано и разложено, контору «Совкино» снова опечатали, и оставили вооружённую охрану. Нейман спал всего полтора часа, только к завтраку сообразил, что у него остался неоформленный свидетель, он же японский шпион, взял с собой Богословского и пешком отправился в управление уголовного розыска, благо дворами дойти можно было за несколько минут.
— За это под суд пойдёте, — из-за рези в глазах инспектор Зорькин расплывался в блеклое пятно, голос у уполномоченного был тихий и безэмоциональный, — дело политическое, имейте ввиду. Сбежавший арестант, охрана поставлена кое-как, тут выговором не отделаетесь.
— А раньше сказать не могли? — парировал инспектор, который спал немногим дольше, после очень крепкого чая и двух пачек папирос чувствовал тошноту и головокружение, — мы его не арестовывали, между прочим, оставили на ночь, чтобы товарищ не заблудился в темноте, а потом вон как вышло. Так что вины с себя мы не снимаем, но и вашей толика имеется.
Положение спас субинспектор Берсеньев, который очень вовремя заглянул в кабинет и доложил, что в частном доме на Ростовской улице, на мысе Чуркин, неподалёку от водонапорной башни, случайными прохожими найден труп мужчины. Милиция у мертвеца обнаружила служебное удостоверение шофёра окружного отдела ОГПУ Ляшенко Германа Исидоровича. Эта новость должна была заставить Неймана прийти в себя, но он уцепился за пограничное состояние, и даже хотел представить, будто спит, и этот кошмар ему только снится.
Только всё происходило наяву. Берсеньев отдал ему удостоверение, которое действительно принадлежало отпросившемуся шофёру, инспектор одолжил автомобиль, сотрудники ОГПУ вместе с агентами угрозыска отправились по адресу.
Уголовный розыск в дела, связанные с сотрудниками политического управления, не вмешивался, поэтому Берсеньев ограничился тем, что выставил охрану. Большой одноэтажный дом одними окнами выходил на грунтовую дорогу, которую кое-где присыпали щебёнкой, а другими — на поле, и соседей не имел. По документам он принадлежал Семёновой Г. С., которая по данным отделения милиции вот уже год проживала в Николо-Уссурийске. Труп шофёра лежал возле разбитого окна, в руке Ляшенко сжимал деревяшку с обломанным концом, перепачканную кровью. На жилом этаже нашли мёртвого мужчину азиатской наружности, с выбитым глазом и пистолетом в правой руке, а в подвале — второго такого же мужчину, с распоротым горлом. На первый взгляд выходило, что Ляшенко зачем-то убил одного азиата, потом ткнул деревяшкой в глаз второму, попытался сбежать, но второй азиат, не до конца умерщвлённый, выстрелил ему в спину, и затем уже помер, как было указано в протоколе, «от обезглазивания».
В подвале также обнаружился чан с морской водой, непонятно для чего там стоящий. Нейман и Богословский вначале обыскали дом, а потом пригласили агента Гришечкина, который в одном из мертвецов опознал работника корейской ткацкой артели Ким Шоль Нама. К этому времени подтянулись сотрудники оперативного отделения — описывать, фотографировать и замерять.
Через несколько часов выяснилось, что отпечатки, снятые с бака в подвале, принадлежали японцу, утонувшему на прошлой неделе, а отпечатки Шоль Нама совпали с теми, что были найдены в квартире оперативной группы ИНО. Дело приобретало новый оборот, непонятная смерть рядового сотрудника ОГПУ превращалась в хитрую операцию по поиску виновных в смерти Петрова и его подчинённых. В управлении угрозыска затребовали все документы по смерти Ляписа, по банде Хромого и по корейским национальным клубам, а агентов Гришечкина и Леймана допрашивали до поздней ночи. Затем взялись за Фёдора Туляка, но почти ничего не добились, фотограф сидел с мечтательным видом и отвечал невпопад. Во вторник ближе к полудню места в допросной заняли сами сотрудники окротдела, а напротив них расположились помощники особоуполномоченного, молодые люди с резкими манерами.
О Травине в очередной раз вспомнили только в среду. Точнее, он сам напомнил о себе.
— Всё рассказал, как договаривались, — Нейман сидел напротив Богданова, облокотившись о бёдра и наклонив голову, выглядел уполномоченный помято и устало, от хронического недосыпа его мутило. — Боялся, что про двадцатый спрашивать начнут, Ляшенко у меня в разведотделе служил тогда, вместе с этими двумя корейцами. Я, представь, их только по подсказке вспомнил, они же все на одно лицо, если не приглядываться.
— Так уж сразу и не признал? — недоверчиво спросил хозяин кабинета.
— Представь себе, если бы не легавый, не узнал, у одного рожа вся разворочена была, у другого тоже не лучше с физиономией дела вышли, да ещё ночь не спал. А когда его этот агент опознал, тогда да, вспомнил. Но это не суть важно, товарища Кюзиса такие мелочи древние не интересуют, ему сейчас шпионскую организацию подавай, да побольше, с национальным охватом. Даже похвалили, мол, документы подшиты аккуратно, слухов не допустили, с уголовным розыском сработали как нужно, и убийц нашли, хоть нас и не просили. Поинтересовались, что я собираюсь дальше делать, так я за границу попросился, подальше от всего этого. Обещали рассмотреть.
Богданов кивнул, потянулся к папиросам, вспомнил, что вчера обещал жене не дымить до обеда, отдёрнул было руку, плюнул, всё же закурил, взял в руки протокол собственного допроса, и непонятно зачем начал изучать. Особоуполномоченный коллегии ОГПУ Кюзис приехал в сопровождении двух помощников, которые умело выворачивали местные кадры наизнанку. Самого Богданова сперва напоили отличным горячим чаем, а после допрашивали три часа, не позволяя выйти в уборную, причём делали это деликатно, даже с шутками. У начальника КРО сложилось впечатление, что они подозревали всех сотрудников окротдела.
В кабинет без стука заглянула Маша, увидела, что муж курит, кашлянула, папироса тут же полетела в пепельницу.
— Боря, ты же обещал! Володя, плохо выглядишь, тебе бы поспать. Тут товарищ пришёл, тебя спрашивает, — Мария Ильинична выглядела загадочной, — я к нему спустилась, и привела сюда.
— Кто такой? — поинтересовался Нейман.
— Очень милый молодой человек, между прочим. Интеллигентный, даже руку мне хотел поцеловать,