— Пришли.
Кореец открыл дверь, пропуская Травина, но тот остановился. Ким пожал плечами, зашёл первым, приложил палец к губам. Коридор был заляпан побелкой, сильный запах краски ударил в нос, горела всего одна лампочка, дальний участок тонул в тени. Сергею показалось странным, что больного положили в таких условиях, он оглянулся — выход был свободен, никто его не удерживал.
— Здесь он, — кореец стоял возле открытой двери, из палаты выбивался неяркий свет, — спит, но я разбужу.
В большой комнате у окна стояла кровать, Хромой лежал на ней, вытянув руки поверх одеяла, на щеках горел яркий румянец, глаза были закрыты. Травин сделал шаг, почувствовал движение справа, и уже разворачиваясь, получил удар по затылку, который погрузил его в беспамятство.
Глава 25
Глава 25.
Сознание возвращалось рывками. Сергея выбросили на улицу через окно, загрузили в автомобиль, который недолго трясся по булыжной мостовой, в конце пути стащили вниз, прямо на камни, затылок стукнулся о подножку, отчего на несколько секунд вернулось зрение, но новый удар по голове снова принёс тьму. Сколько она продолжалась, Травин не знал, а сообщать ему это никто не спешил.
Молодой человек очнулся в большой комнате, освещаемой калильной керосиновой лампой, подвешенной к потолку. Вторая лампа, с обычным фитилём, стояла на столе, где лежали газета, его бритва и отмычка. К столу придвинули два стула, на одном сложили одежду Травина, другой был накрыт полотенцем. Вместо окон висели два плаката, на первом довольный жизнью рабочий в каске и с молотком призывал брать облигации индустриального займа, на втором — синекожий брюнет, прикрывший наготу кузнечным фартуком, с мощными плечами и икрами, держал в руках несколько производственных зданий ярко-синего цвета. Надпись гласила — «Товарищ, твой завод — твоя гордость!». Грязный пол покрывали бурые потёки, окурки и ветошь сгребли в одну аккуратную кучку возле двери, обшитой железными полосами. Потолок зарос плесенью, отслоившаяся краска висела хлопьями, грозя отвалиться совсем, пахло сыростью, потом и несвежим бельём. В дальнем углу стоял жестяной бак для воды, с приставленной к нему приступкой.
Пленника раздели до исподнего и примотали к креслу с деревянными подлокотниками, верёвок и узлов не пожалели, вокруг шеи пропустили петлю, которая при движении головой затягивалась. Теперь Травин сам оказался в положении Ляписа, которого он не так давно привязал точно так же. Отчаянно хотелось пить, горло было настолько сухим, что воздух, проходя через него, склеивал стенки гортани. Молодой человек пошевелился, напрягая мышцы, чтобы верёвка не затянулась до конца, покачался взад-вперёд. Кресло сделали на совесть, оно даже не скрипнуло, но Сергей продолжал раскачиваться, останавливаясь, чтобы отдышаться. Сто с лишним килограммов веса и динамическая нагрузка при должном старании могли доломать любую мебель, разве что кроме каменной, и где-то через две или три сотни покачиваний молодой человек почувствовал, что кресло потихоньку поддаётся. Оно ещё не готово было развалиться, но клей поддался, треснул, шканты сдвинулись на доли миллиметра, а в местах прилегания деталей появились едва заметные зазоры. К тому же, кресло не было рассчитано на его рост, и если спинка кое-как по высоте подходила, то колени сгибались под острым углом. Ноги привязали только за щиколотки. Если бы не стальные штыри, которыми мебель приколотили к полу, Сергей мог бы уже подобраться к столу.
Он оставил попытки высвободиться, стоило двери шелохнуться, но глаза закрывать не стал. В комнату вошёл кореец, только не Ким, а парень чуть постарше, и с другой причёской, но с такой же наколкой на шее. Его Травин видел один раз, в национальном клубе-борделе.
— Живёхонек, — обрадовался кореец, — вы, товарищ, очень крепкой башкой обладаете, я уж думал, не убил ли, ан нет. Сейчас позову доктора, скажу, что пациент готов.
Азиат исчез на минуту, и вернулся в комнату в сопровождении Хвана. Из толстяка, казалось, выпустили воздух, живот слегка опал, свесившись почти до колен, лицо осунулось, и с него исчезло благодушие. Сейчас доктор выглядел жалко, он нервно вздрагивал от каждого движения корейца, при виде Травина вздохнул, поставил саквояж и принялся выкладывать прямо на грязный пол склянки и жестяные коробки.
— Так дело не пойдёт, а ну, погоди-ка, любезный, — кореец снова исчез, и вернулся с табуретом, — сюда клади, да смотри, без глупостей.
Хван сгрёб разложенные на полу вещи, кое-как уместил на табурете, посмотрел на азиата.
— Трамвая ждёшь? — тот осклабился, — делай что велено.
Доктор снова вздохнул, потрогал правую руку Сергея, потом левую, вытащил из жестянки шприц, наполнил его из пузырька чем-то бледно-жёлтым.
— Слишком большая доза, может не выдержать, — сказал он.
— Помрёт, мы тебе голову отрежем, — пообещал азиат, — живым нужен, но чтобы болтал без умолку. Он живой — ты живой, он покойник, значит, и ты покойник. Или передумал? А то я и сам могу, ты тогда без надобности.
Хван выпустил из шприца тонкую струйку, оставив половину, с жалостью посмотрел на Травина.
— Это не больно, — зачем-то сказал он, — раствор подействует через двадцать минут, может тошнить, голова закружится.
Кореец лениво подошёл, что есть силы ударил ногой Хвана в живот, доктор свалился прямо в центр грязно-бурого пятна, судорожно пытаясь вдохнуть, и чуть было не уколол себя.
— Идиот, ты ему ещё справку выпиши для домоуправления, — зло сказал азиат, — будешь тянуть, пеняй на себя.
Врач тяжело поднялся на колени, на трясущихся ногах подобрался к Травину.
— Игла, — сказал тот.
— Что?
— Игла грязная, поменяй.
Азиат расхохотался.
— Ты погляди, ему помирать, а он грязи боится.
— Так что сделать? — Хван смотрел то на мучителя, то на пленника.
— Ну раз просит, поменяй, да поживее.
Доктор сменил иглу, руки у него ходили ходуном.
— Эй, — Сергей решил снова подать голос, — он же в вену не попадёт, давай лучше ты.
Кореец вздохнул, вырвал из руки Хвана шприц, ловко ввёл иглу, надавил на поршень. По венам словно огонь пробежал, Травин прикрыл глаза, и застонал.
— Ну всё, — азиат сбросил с табурета жестянки, поставил