— Друга твоего нет, — сказал он.
— Какого друга?
— Твоего. Князь говорит, отдал бумаги, сказался по важным делам, и исчез, хорошо если к утру появится. Странно это.
— Да ладно тебе, — Трубецкой даже привстал с кресла, часть табака, неплотно прижатая, высыпалась на пол, — Серж человек верный, если сказал, что дела важные, значит, так оно и есть. Брось попусту подозревать непонятно в чём. Бери вот лучше стакан, крепкого перед дорогой пить не будем, а водички тёплой и сладкой — в самый раз.
Разговор не клеился, Белинский уселся с книгой на оттоманку, Трубецкой курил, читая журнал, Ладыгин просто смотрел в потолок, потягивая грог. Гижицкий сидел, как на иголках, поглядывая на напольные часы. Когда те пробили десять раз, поднялся.
— Пойду освежусь, господа, душно здесь.
— А и верно, — Трубецкой тоже вылез из кресла, — надымили, подлецы. Жан, не хочешь с нами?
Ладыгин помотал головой, он уже с минуту о чём-то тихо спорил с Белинским. Двое офицеров вышли на крыльцо, Гижицкий наконец раскурил папиросу, Трубецкой с наслаждением вдохнул свежий ночной воздух.
— Вот ведь ситуация, — пробасил он, — смотришь в темень, и словно дома, в России, вон там крыша изогнутая, она днём инородная, а сейчас словно избушка стоит, дождь прям как у меня в имении под Ростовом. Дом, как я слышал, сожгли, да управляющего на вилы. Вот скажи, Вольдемар, я понимаю ещё — жидовин, сволочь, воровал, его за дело, а дом-то зачем жечь? Там картины, которые мои предки собирали, книги всякие, всё сгорело, чем они помешали? А хуже всего, когда вернёмся, ведь придётся наказать кого-нибудь за это, человек по глупости наворотил, считай, обдурили его, а могут повесить.
— Бунтовщиков надо вешать, иначе расплодятся, — Гижицкий махнул папиросой вертикально, словно подчёркивая серьёзность своих мыслей, — миндальничали с ними, суды вон на сторону террористов вставали, в газетах в поддержку печатали, и что получили? Они нас, Александр Павлович, режут, и гордятся этим.
— Так-то оно так, — вздохнул собеседник, — только ведь русские это люди, считай, в одной стране живём, одной верой. Как надо было головы задурить, чтобы брат на брата пошёл. Эх. Пойдём в дом, а то зябко тут.
Оставшиеся минуты Гижицкий провёл в уборной, пытаясь справиться со скрутившимся в спазме животом, стук в дверь он едва услышал, выскочил в коридор, но его опередил Ладыгин. На пороге стоял китаец в темной куртке, со шрамом, ползущим от глаза к углу рта, как сабельный след.
— Вольдемар, — Ладыгин на секунду потерял почтальона из виду, повернув голову к Гижицкому, — тут из почты, говорят, телеграмма тебе.
И тут же начал падать от удара кистенём в голову. Из-за спины лже-почтальона один за другим появлялись новые гости, с неподвижными лицами, желтоватыми в свете керосиновой лампы, с глазами-щелочками, лишенными выражения. Они скользнули внутрь, бесшумные, как тени. В следующее мгновение Гижицкий был скручен. Кто-то из бандитов ловко засунул ему в рот кляп, сдавил горло, лишив возможности крикнуть. Белинский успел схватиться за браунинг, его тут же сбили с ног ударом палки по спине. Трубецкой рванулся вперед, проломив голову одному из нападавших подсвечником, трое китайцев повисли на нём, молотя дубинками, повалили на пол и связали ремнями. Звякнула лампа, погас свет. В темноте хрустнуло, раздавались ругательства, хрипы и стоны. Гижицкого поволокли в гостиную, туда же закинули Ладыгина, и вытащенного прямо из кровати Яхонтова.
Ларин появился через минуту, по темному коридору прошёл к лестнице, поднялся на второй этаж. Двое хунхузов побежали за ним. Дверь в квартиру князя была не заперта, слуга при виде незнакомцев разинул рот, готовясь закричать, Ларин легонько ударил его рукоятью револьвера в висок, прошёл в спальню. Иоанн Константинович стоял на коленях перед киотом. Услышав шаги, он обернулся, вскочил, прижимая к груди крест.
— Кто вы? Что вам нужно?
— Документы, ваше высочество, — голос Ларина был спокоен и вежлив. — Пакет, что привез курьер. Вам они больше не понадобятся.
— Не понимаю, о чём вы, — твёрдо сказал князь.
Ларин вздохнул, почти не замахиваясь, ударил Романова в подбородок, потом схватил за воротник и отшвырнул от киота. Князь грохнулся на пол, попытался подняться. Тогда Ларин ударил его ещё раз, ногой в бок, кивнул хунхузам, те подхватили Иоанна, силой усадили на стул, один из них прижал к его горлу нож. Ларин уселся перед князем на кровать, закинул ногу на ногу.
— Насилия не люблю, но верю, что оно отлично прочищает мозги. Поверьте, в ваших же интересах отдать мне эти бумаги, любезный Иоанн Константинович, иначе и ваша жена, и ваши дети будут мертвы завтра же, как только телеграмма окажется в Петрограде. И сделают это те, с кем вы решили дельце обтяпать, а они, поверьте, только удовольствие от этого получат.
— У нас уговор, — князь сверлил его глазами, не пытаясь вырваться, отчего-то он гостю поверил сразу и без сомнений.
— Нет, — Ларин покачал головой, — ничего у вас не вышло бы. Пока идёт война, американцы большевикам этих денег не отдадут, можете быть уверены. Хотя что там, вы сами это отлично знаете, вот если бы сам царь поехал, куда ни шло, а вы — человек, простите, мелкий, хорошо если в лицо улыбнутся, и всё.
— Вам-то тем более ничего не получить.
— Согласен. Но договор, пока он существует, позволяет торговаться. И у меня, князь, это выйдет гораздо лучше, чем у вас. Взамен я обещаю, что ваша жена, Елена Петровна, и ваши дети, Всеволод и Екатерина, будут вывезены в Европу, и большевики их пальцем не тронут.
— Клянётесь?
— Слово офицера.
Князь хмыкнул.
— Зря не верите, — Ларин холодно улыбнулся, — я своё слово всегда держу. Даю редко, как раз из-за этого.
— А я? Что будет со мной? И с другими?
— Ничего не поменялось, из затеи всё равно ничего не вышло бы. Если не скроетесь, вас, скорее всего, убьют. Да-да, неужели думаете, что революционеры остановятся и помилуют кого-то из царской семьи? Вы же образованный человек, про якобинцев читали, так это цветочки по сравнению с тем, что ждёт, головы будут лететь словно шмели в мае. На тумбочку коситесь? Тогда и говорить ничего не нужно.
Он выдвинул ящик, достал кожаную папку, раскрыл