В мои мысли врывается голос подруги, встревоженной моей внезапной немотой:
— Алло-алло! Мэл, ты тут? Слышишь меня?
— Да. Просто размышляю… я… я сейчас прочитаю эти письма. Всему этому должно быть какое-то рациональное объяснение… Ладно. Увидимся как договаривались, вы придете вовремя?
— Будем у вас где-нибудь в 20:30. Идет?
— Чудесно! Тогда до вечера… И спасибо, что уделила мне время — у тебя ведь его сейчас совсем нет…
— Мне это было в радость, Мэл, и потом, это все не заняло много времени. Главное сделал Люк. Это его нужно благодарить.
— Не премину!
— А тебе до вечера — мое прекрасное и умное чтение!
— А, так длинно?
— Увидишь сама! — пропела она не без лукавства.
Я прекрасно понимаю, что допрашивать ее с пристрастием никакого смысла нет: если не хочет — слова из нее не выжмешь. Быстро разъединяюсь, одним прыжком вскакиваю на ноги и в трансе тащусь к компьютеру. Во весь дух набираю на клавиатуре, чтобы войти в электронную почту. Имейл пришел.
Я знаю: то, что мне откроется, потрясет меня.
* * *
Выйдя от Лянь, мы пришли к заключению, что совпадения неслучайны, но вперед продвинуться не удалось; теперь мы знали и художника, и его заказчиков.
По каким причинам они оказались так похожи на нас? По общему мнению — до мельчайших черточек. Я снова вижу те фотографии у Лянь…
Лянь… О, почему мне так не хватает ее? И дня не проходит, чтобы я не подумала о ней.
Накануне нашего отъезда во Францию меня в отеле ожидал пакет со вложенной запиской на французском языке.
«Дорогая Мелисанда!
Дарю вам сие чудо. Это такое счастье для меня!
Не сомневайтесь в моей глубокой симпатии,
Лянь».
Разорвав упаковку, я обнаружила под ней прелестную коробку для шляп зеленовато-синего цвета. А внутри коробочки, обвязанной шелковой бумагой, — да еще и с воткнутым павлиньим пером — лежало китайское платье, анисово-зеленое, расшитое карпами, а еще сумочка и туфли под цвет. Помню, как у меня перехватило дыхание и к глазам подступили слезы…
* * *
Разволновавшись, кликаю на имейл, потом открываю вложения.
На экране появляются фотоснимки эскизов боковых частей триптиха. И вправду — не столько рисунок, сколько текст. Точнее — целый роман. Заз не шутила!
Проступает тонкий и изящный почерк: буквы маленькие, прижатые друг к другу, круглые и равномерные. Линия письма наклонена вправо, с полнотой и легкостью прошлого столетия. Погружаюсь в чтение, лихорадочно впитывая формы букв и слов, выведенных китайской тушью.
Захваченная повествованием, я едва слышу пение цикад, надрывающихся за окнами, в гариге, и пропускаю мимо ушей звон церковного колокола, возвещающего о вечерне. Я с такой жадностью и скоростью пожираю строчки, что уже не чувствую удушливого летнего зноя, хотя со лба так и течет пот.
Этот рассказ слишком уж реален, он — послание, отправленное сквозь время.
И как ни невероятно, это написано нарочно для… нас с Гийомом!
Я все еще читаю, когда он возвращается с работы, когда подходит поцеловать меня, когда готовит поесть.
Последняя фраза. Вместо подписи — два сплетенных имени:
«МадленФердинанд».
А почти рядышком, отделенное запятой, последнее слово: «вы».
* * *
Различаю где-то далеко-далеко приглушенный гул мотоцикла, потом пронзительный скрип шин по гравию аллеи. Звонят в дверь. Узнаю голос Лизы и еще мужской — того самого Люка, — потом скрежет калитки, она скоро совсем зарастет розовыми лаврами. В этом году они цветут особенно буйно.
Я поднимаюсь в смущении. Осознаю, что мне нужно идти за Гийомом — он пошел их встречать. Я потрясена, буквально убита. Себя не помню. Мои жизненные ориентиры разлетелись вдребезги.
Да кто же я на самом деле?
Представьте себя на мгновенье на моем месте. Вообразите вот что. Вы полагаете, что понимаете жизнь — такой, какая она всегда была, начиная с момента вашего рождения. То, что вам открывается и чему вы учитесь по мере того, как вырастаете, вполне согласуется с теми убеждениями, которые вы для себя постепенно выработали.
«Руку даю на отсечение, что Земля круглая!» — вот что вы всегда готовы заявить окружающим.
И вот в один прекрасный летний денек все строение рушится с той же легкостью, что и карточный замок.
Вас резко окликает некий астрофизик. И он заверяет вас, что она — плоская или квадратная, а то и в форме пирамиды.
Вы пытаетесь добиться причины такого странного озарения, взявшегося неизвестно откуда.
«Да послушайте же, ученейший господин, говорю вам, что Земля — круглая!»
Теряя терпение, вы начинаете ругаться и повышаете голос. «Наша планета — сфера, эй, слышите вы! Так же как Луна или любое другое небесное тело. Проблема тут в равновесии. Это же яснее ясного! Вам не может быть неизвестно, дорогой мой дружок, что в универсуме существует неодолимая сила, имя которой — гравитация. И что именно она заставляет тела, обладающие большой массой, испытывать взаимное притяжение. И что только эта конфигурация и порождает их распределение вокруг центральной точки. Поразмыслите секундочку. Чтобы Земля приняла вид пирамиды или чего-нибудь иного, нужно было бы, чтобы сила тяжести в некоторых из направлений работала бы мощней, чем в других. Не так ли? Ну вот, сами видите, мсье, такое просто невозможно».
Дальше — больше: вы стараетесь вовсю, только чтобы не дать ему хоть слово вставить. «И сами знаете, астероиды падают нерегулярно потому, что они в диаметре менее 300 километров».
А он стоит себе с самодовольным видом, и вот вы, взбешенные его насмешливой ухмылкой прямо вам в лицо, вы с пеной у рта отстаиваете собственное мнение, а потом бьете последним козырем: «Это похоже на мыльный пузырь: он принимает круглую форму, ибо для соответствующего объема воздуха шар — структура, обладающая наименьшей поверхностью и, следовательно, требующая самого незначительного количества энергии. Если не достигается равновесия