Скромно встаю и подхожу поближе, Гийом стоит рядом. Оттиск потускнел. Но лица разобрать нетрудно: это действительно молодая женщина с картины.
Сходство столь точное, что я подавляю крик:
— Да на ней же платье с карпами! Видел это? На сепии не так различимо. С первого раза можно не заметить…
Наше внимание переключается на следующую фотографию. На ней, сделанной недавно, — евразиец лет тридцати пяти, с тонкими и правильными чертами лица, вид у него раскованный.
— Наверное, ее сын. Лицо — копия невесты, — шепчет сквозь зубы Гийом. — И нос такой же европейский, как у мадам Чэнь.
Любопытство побуждает меня рассмотреть и третью фотографию. Эта обклеена чешуйками, которые невозможно отделить.
— Ого! Вот опять пожилые люди, похожие на нас!
Я с трудом глотаю. Вдруг сама слышу стук своего сердца: оно заколотилось как сумасшедшее. Это может выбить из колеи — вдруг оказаться перед изображением нас с Гийомом, какими мы можем стать через сорок лет.
Они улыбаются в объектив, и блеск, мерцающий в их глазах, отдает уж-не-знаю-чем-но-чем-то магическим. Они так любят друг друга, что сияют любовью изнутри… Вот какое пламя придает им столько красоты.
— Они держат за руку азиатского малыша, — тихо-тихо замечает Гийом.
Мальчуган не старше трех лет. Он похож на пухленького Будду, весь упакованный в костюмчик, надетый для фотографирования и состоящий из золотисто-желтой рубашки с китайским воротничком и подобранных под цвет штанишек. Он широко улыбается, и от улыбки его раскосые глаза растянулись до самых висков. На голове непокорная растрепанная шевелюра, черная и блестящая. А взглянув на его очаровательный прямой носик, не приходится сомневаться, что в жилах у него течет кровь матери.
— Должно быть, сын мадам Чэнь, когда он был совсем юным: хоть и малыш, а узнать его до смешного легко!
— Да, ты права, это бросается в глаза. Они смотрят на фотографа с одинаковым выражением на лицах, бесконечно нежным. У всех одинаковые глаза, да. Это то, что в людях меняется меньше всего, — шепотом подтверждает Гийом.
Позвякивание чашек возвещает нам о неминуемом возвращении нашей хозяйки. Долго не раздумывая, мы вновь усаживаемся, устыдившись нашего бестактного любопытства.
В руках у нее — лакированный поднос, а на нем — целый ряд пиал из обожженной и эмалированной глины, молочного цвета, и она осторожно ставит поднос на стол.
Она садится напротив нас. Тикают часы, и от этого звука тяжелая тишина становится гнетущей. Как затишье перед бурей. Я вижу тонкую сеть трещинок на блестящей поверхности чайного сервиза.
Мадам Чэнь бросает на нас быстрые взгляды, проницательные, то и дело нервно поправляя юбку — она сбивается на коленях, — чтобы потом переключиться на кофту, на ней она тщательно разглаживает воображаемые складки. Ногти узловатых рук кокетливо наманикюрены в цвет «розовый лосось». Вот теперь она успокоилась.
И все время — эта мимолетная интуиция, неуловимая, будто я уже давно знаю ее…
Прошла долгая и бесконечная минута, прежде чем она глубоко вздохнула, откашлялась и на выдохе произнесла:
— Прошу вас извинить меня. Ваше появление лишило меня дара речи. Ведь я жду вас уже так давно.
Слова звучат на удивление спокойно и размеренно. Очень размеренно, будто выбраны для сообщения о плохих новостях. Я чувствую, что вся напряглась, готовая к удару. Медленно перевожу взгляд на Гийома, чтобы встретиться с ним глазами. Часы больше не тикают. И я уже не дышу. Время повисло.
Видя нашу подавленность, она с улыбкой уточняет немного дрожащим голосом:
— Всего тридцать лет, если уж быть точной… Точный счет времени я потеряла — годы, знаете ли…
Я встречаюсь взглядом с Гийомом — он так же озадачен, как и я. Потом впиваюсь глазами в нее в поисках объяснений.
Да что она такое говорит? Какая-то бессмыслица!
Чтобы скрыть неловкость, она подносит к губам ароматный напиток. Делает небольшой глоток и продолжает:
— Вы так на них похожи…
Она как будто осторожно продвигается дальше… Да, опять то самое, моя рука снова в огне! Она пытается уберечь нас. Но от чего, черт возьми?
Тембр ее голоса хриплый, почти мужской, хотя она держится очень осторожно и робко. Не хочу ни на что реагировать — пусть она сама задаст ритм беседы. Китайцы любят двигаться потихоньку.
Она снова отпивает глоток. Мы тоже. Чай отменный: тонкий цветочный вкус с фруктовыми нотками. Ни малейшей горчинки. Как чистое прекрасное вино. Чистое опьяняющее наслаждение.
Животный страх перед тайной, которую она сейчас откроет нам. Избежать, попытавшись отвлечь внимание. Выиграть время.
Краем глаза я вижу, как Гийом покусывает нижнюю губу. Старательно подбираю тон, который кажется мне самым непринужденным, и наименее рискованную тему для беседы:
— Какой у вас вкусный чай, мадам Чэнь…
Спрашиваю себя, соблюдает ли она во всей строгости ритуал чайной церемонии: водит ли чашечкой вокруг, чтобы распространилось благоухание. И следит ли за троекратным повторением каждого этапа: первый круг — для земной жизни, второй — для духов, а третий — для небес.
Воцаряется безмолвие. Гнетущее. Сродни тому, что устанавливается, когда необходимо скрыть слова, произносить которые не дозволено, и полностью лишая беседу возможности начаться.
Левая нога Гийома конвульсивно подергивается. Я чувствую, что внутри он весь кипит. И снова слышу тиканье часов. Одна секунда. Другая. Такое напряжение, что воздух, кажется, впору резать ножом.
Не выдержав, он предпринимает попытку вывести старую китаянку из суровой замкнутости:
— Если позволите, мадам Чэнь… На кого мы так похожи? Не могли бы вы побольше рассказать нам о них, прошу вас?
Она едва заметно кивает, не проронив ни словечка, и ставит чашку. Я, затаив дыхание, хватаюсь за свою.
— Называйте меня Лянь. Это значит на мандаринском «лотос», — говорит она.
— Мелисанда Форинелли, а это Гийом Кальван. Большое спасибо, что согласились принять нас, — вежливо откликаюсь