— Запаху? — даже удивился я. — Серьёзно?
— Заткнись, Куль, — шикнул на напарника второй.
— Отвянь, душнила, дай с человеком пообщаться, — огрызнулся первый. — Слышь, Брак, а ты в натуре такой тупой? Неужели не знал, что выродки твой запах с трупов срисуют? Они же как те псы, что хочешь унюхают.
— Нельзя их так называть, — снова вставил своё слово второй.
— Иди погуляй, а⁈ — уже не скрывая угрозы в голосе, произнёс первый.
— Мне Карась голову свинтит, если я с поста уйду.
— Тогда захлопни хлебало, пока я тебе его набок не свернул! Слышь, Брак, ну ты, конечно, молодец. Нет, серьёзно! Завалил четверых, а на самом ни царапины. Я таких, как ты, ещё не встречал, а у нас здесь всякие бывали. На прошлой неделе целую артель браконьеров вздёрнули. Так они двоих еле-еле положили. Одного так порвали, что мы думали, он до виселицы не доживёт.
— Я слышал про него, — опять ожил второй. — Этот тот самый Брак, за чью голову центнер серебра предлагали.
— Иди ты! — воскликнул первый. — Прям центнер⁈
— Ну да, у нас ещё на столбе, на первом перекрёстке от ворот, объявление висело. Не помнишь разве?
— Да ну иди ты? Тот самый Брак⁈ Э, слышь, а может, нам тебя выродкам продать?
— Попробуй, — ответил я. — Центнер — это серьёзная сумма. Будешь жить, ни в чём себе не отказывая.
— Да ушёл уже поезд, — испортил возможность договориться второй. — Это года три назад было. Если бы он им сейчас так нужен был, они бы его нам на расправу не отдали.
— Ага, или Карась уже своё серебришко хапнул, а мы здесь за граммульки горбатимся.
— Куль, — окликнул первого я. — У меня есть серебро.
— Ой, только давай не надо вот это всё, — в очередной раз развеселился надзиратель. — Я не такой тупой, как ты, да и жизнь дороже. Я твои копейки сраные даже в карман положить не успею, как рядом с тобой в петле болтаться буду. Не выпущу, даже не проси. Но за четверых ублюдков, конечно, спасибо. Хоть кто-то в этом грёбаном мире не желает мириться с тупыми законами.
— Спасибо.
— Да на здоровье. Я тебе так скажу, Брак: если бы ты тела спрятал, то сейчас спал бы спокойно в своей кроватке. Но ты бросил их там, где грохнул. А они кореша в крепость за жратвой отправили, он их и нашёл, когда вернулся. Запах с них снял, а потом, как пёс, по нему на тебя и вышел. Мы ведь даже хату нашли, где ты их сердца высушил, запасливый ты наш. Так что горбатого можешь не лепить, улики у нас железобетонные.
— А если он специально? — предположил я. — Что, если он таким образом решил меня просто подставить?
— И зачем ему это? — спросил Куль, но былой уверенности в его голосе не проскочило.
— Да просто так, — пожал плечами я. — Может, они по-прежнему нас ненавидят. Притворяются добренькими, чтобы поглубже внедриться в наши ряды, а затем снова вцепиться нам в глотки. Ну а заодно между делом прореживают поголовье. Находят вот такие поводы — бац! — на одного порядочного человека стало меньше.
— Ха-ха-ха, — грохнул от смеха он. — Порядочного… Ну ты дал, Брак! А с чувством юмора у тебя полный порядок. А теперь объясни мне, дураку, за каким тогда хреном этот упырь припёрся в нашу крепость, если ближайшая находится совсем в другом месте? Как он нашёл твою стоянку, где ты сушил сердца? Нет, здесь точно не может быть ошибки, иначе тебя не приговорили бы так быстро.
Крыть мне было нечем. Я прикинул аргументы, озвученные Кулём, и да, на его месте я бы тоже не сомневался в своей виновности. Но кто же знал, что эти твари способны на такое? Это не первая моя охота с брошенными телами там, где я их и прикончил. Но попался я впервые и, надо признать, по собственной тупости. Мне бы подождать немного, хотя бы ночь. Как следует определить количество особей в бригаде, а затем вырезать всех подчистую. Утреннее солнце довершило бы мою работу и сожгло бы тела. А там ищи потом ветра в поле. Поспешил…
— Чё притих? — спросил Куль. — Думаешь, как бы теперь подохнуть, чтобы в петле не болтаться? Так я тебя огорчу: ни хрена у тебя не выйдет.
— И когда меня собираются вздёрнуть? — решил выяснить я. — Полагаю, что о суде спрашивать смысла нет?
— Всё, родной, приговор тебе уже вынесли. Судят у нас, только если вопрос спорный. В твоём случае всё очень прозрачно.
— Так когда?
— В полночь, — вместо него ответил Сивый. — Чтоб оба рода могли это видеть.
— Оба кого? — уточнил я.
— Рода, — отозвался он. — Тебе ведь известно понятие «род человеческий»?
— Они не люди, — буркнул я.
— Во, я же говорю: нормальный мужик, — довольным голосом заявил Куль. — Жаль только, туповат.
— Да вы оба тупые, — огрызнулся Сивый. — Никак не можете понять, что времена изменились. Они тоже люди, просто ими управляли, отняли волю…
— Сивый, — окликнул второго надзирателя я. — А ты что, сирота?
— Почему? — не понял намёка он.
— У тебя была семья до всего этого дерьма? Близкие тебе люди. Те, кого ты любил.
— Ну и при чём здесь это?
— Где они?
— Отец обратился, мама погибла ещё в самом начале. Сестра… Что с ней сейчас, я не знаю.
— Ясно, значит, у нас налицо счастливое воссоединение с семьёй. Видишься с отцом, да?
— Это не твоё дело.
— Значит, видишься. А о матери забыл, так получается?
— Заткнись! — рявкнул Сивый. — Ты ни хрена не знаешь! Её убили не изменённые, а такие уроды, как ты!
— Как я? — Я даже обернулся и попытался отыскать взглядом этого идиота. — Я не убивал себе подобных, разве что когда меня откровенно вынуждали.
— Да забей, мудаков везде хватает, — вставил своё слово Куль. — Но в целом я с тобой согласен. Неправильно это — заставлять нас дружить с теми, кто ещё год назад