Доктор Бил беспокоится о том, что случится с нашей пациенткой после того, как она покинет больницу. Эта бедная женщина с хрупкой душой не может взглянуть правде в глаза. Ее убьет даже мимолетное озарение, как чуть не случилось в этот раз. Иногда мы нуждаемся в историях, пусть они и не соответствуют истине.
Конечно, я сочувствую донье Бьенвениде, которая, как и моя мать, попала в ловушку брака с жестоким человеком. Какие истории рассказывала себе мама, чтобы выжить? Возможно, Альфа Календа была убежищем не только для меня, но и для нее.
Бьенвенида
Попытка самоубийства, которую замалчивают, называя случайной передозировкой, приводит к одному положительному последствию. No hay mal que por bien no venga[326]. Даже избитые пословицы из уст Хоакина и других иногда оказываются правдой.
Хоакин звонит мне с сообщением, что Эль Хефе обеспокоен. До него наконец-то дошло, что я скорее готова покончить с собой, чем потерять своего ребенка. Вдобавок от монахинь поступают тревожащие жалобы на то, что маленькая Одетта – сущее наказание. Она укусила одну из девочек. Она отказывается делать уроки, застилать постель, доедать до конца содержимое тарелки. Она теряет в весе, устраивает истерики. Всего этого, вместе взятого, вероятно, было бы недостаточно, чтобы на него повлиять, но Эль Хефе поглощен войной. Немецкая подлодка в наших водах потопила сухогруз «Президент Трухильо», что Хефе при своей суеверности, несомненно, воспринял как знак.
Позже консул уведомляет меня, что в июне Эль Хефе планирует посетить Нуэва-Йорк. Теперь, когда в Европе идет война, он проходит медицинские обследования здесь. Он привезет с собой Одетту. Сейчас только начало марта. Но, опять же по словам консула, Эль Хефе виднее. Одетта должна закончить учебный год в Сантьяго.
«К тому времени вы будете жить в собственном доме», – добавляет он. Поскольку в «Эссекс-хаусе» мне больше не рады, Эль Хефе попросил его купить дом в тихом пригороде, рядом с католической школой, в которой могла бы учиться Одетта. Еще один вариант – Монреаль, где обосновались другие доминиканцы. Но в Канаде слишком холодно, и она еще дальше от моей любимой родины.
Аристид живет в Куинсе. Он сказал мне, что рядом с его домом в Астории продаются недорогие дома. Но когда я упоминаю об этом консулу, тот накладывает вето на эту идею. Эль Хефе предпочитает место попрестижнее, например Джамейка-Эстейтс.
В конце концов меня поселяют в Форест-Хилс, в уютном коттедже на тихой улочке, застроенной одинаковыми домами, как будто никто не хочет выделяться, подобно запуганным гражданам моей собственной страны. Мои глаза открываются все больше и больше, но так как моя дочь стала заложницей, я зажмуриваюсь. В апреле, когда я туда переезжаю, цветут кусты азалии и форзиции, и Аристид учит меня их названиям. На многих лужайках растут деревья под названием дерен и плакучие ивы. Мое плакучее дерево растет на заднем дворе.
Здесь я чувствую себя более изолированной, чем на Манхэттене, где могла прогуляться по парку и отвлечься, поговорив с Сандритой и Челой или посетив консульство, чтобы узнать новости с родины. Здесь мои соседи почти не показываются. Некоторые кричат: «Добрый день!» – и машут рукой, забирая свои газеты или осматривая свои газоны. Тем лучше. Если бы они со мной заговорили, мне пришлось бы покачать головой, ведь я не понимаю по-английски.
Ко мне часто заглядывает Аристид. Он уволился из «Эссекс-хауса». Он хочет работать по более удобному графику и поближе к дому. Интересно, не связано ли его решение с тем, как обошлась со мной администрация?
Однажды днем я сижу на заднем дворе под своей ивой и не слышу, как он стучит в парадную дверь. Не дождавшись, что ему откроют, он проходит в садик за домом. Там он меня и находит. «У тебя все в порядке?» – приветствует он меня. Мы уже перешли на «ты». Думаю, он все еще опасается, что я впаду в отчаяние и что-нибудь с собой сделаю.
«Тебе не о чем беспокоиться, – заверяю я его, выдавив улыбку. – Скоро приедет Одетта».
«И чем вы с ней займетесь после этого, Бьенвенида?»
«Bueno[327], давай посмотрим, – игриво отвечаю я, изображая сантеру, гадающую по кофейной гуще. – Одетта поступит в школу Непорочного Зачатия, выучит английский и научит говорить на нем свою мать. Она будет брать уроки музыки, фортепиано, вокала и танцев – всего, что мне так нравилось, но чем я не занималась уже много лет. Совсем скоро наступит ее кинсеаньера[328]. Мы устроим вечеринку здесь, в саду».
Чем больше я цепляюсь за счастливые возможности, тем бóльшую пустоту ощущаю в душе. Я дарю своей дочери будущее в изгнании. Какой одинокой будет такая жизнь! Я не могу заглянуть в своем воображении дальше того времени, когда я выдам ее замуж и она будет жить в этом самом доме со своим мужем и детьми.
«Colorín colo…» – Я склоняю голову, чтобы скрыть слезы. Я не в силах произнести заклинание, чтобы закончить историю.
«Как насчет другого финала? – В голосе Аристида звучит ласковая интимность. Он приподнимает мое лицо, чтобы встретиться со мной взглядом. – Бьенвенида, тебе нужно строить собственную жизнь. Для тебя жизнь тоже может быть хорошей».
«Моя жизнь всегда будет принадлежать ему. Я всегда буду матерью его дочери. Он может забрать ее в любой момент. Он может меня шантажировать».
«Я этого не допущу». – Аристид умолкает, словно поняв, что зашел слишком далеко.
Меня интригует эта граница, которую он чуть не перешел.
«Что ты предлагаешь?» – спрашиваю я.
«Мы можем пожениться. Я могу удочерить Одетту, мы можем растить ее вместе. У нее появятся два старших брата, которые будут ее защищать, и мы сможем поддерживать друг друга».
Ну и воображение! Он, отставной полицейский, противостоит нашему могущественному Хефе! Давид сражается с Голиафом! Я радостно, но с сомнением смеюсь.
«Это очень мило, Аристид, но такой счастливый конец бывает только в романах».
«А кто сказал, что романы не могут сбыться?»
Он целует меня, нежно, нерешительно коснувшись моих губ своими. Этого достаточно, чтобы разжечь огонь, который, как я думала, уже угас. Позже, в спальне, я чувствую себя неловко. Всему, что я знаю о занятиях любовью, я научилась