В канун Нового, 1972 года, когда в воздухе взрывались петарды, Дуцзюань тихо умерла от быстро развившегося рака. Ее еще теплое тело неподвижно лежало на кровати в продуваемом всеми ветрами деревянном доме, медленно остывая на сквозняке. Я почувствовал внезапную острую боль в сердце.
Дуцзюань была упрямой женщиной, и хотя нынешний хаотичный мир неоднократно наносил удары по ее нетвердым убеждениям, будоража ее изначально спокойное сердце, нет сомнений в том, что она верила времени, верила надеждам, которые невозможно воплотить без обещаний. Даже когда рак поразил ее и приковал к постели, она не жаловалась.
В последние дни Дуцзюань говорила со мной сутками напролет – совсем как тогда, когда она только вышла за меня замуж и приехала в Майцунь. Она рассказывала забавные истории о прошлом, о бочке, полной колодезной воды, которая за ночь становилась прохладной и приобретала привкус дерева. Она вспоминала, как в своей родной деревне на берегу реки жила счастливой жизнью, свободная и необузданная, как ветер. Однажды она уронила кольцо в реку и несколько дней кручинилась по этому поводу, а потом ночью увидела, как кольцо всплывает, и потянула деда к борту лодки. Дедушка объяснил ей, что кольцо, плывущее по воде, – это звезда на небе…
Дуцзюань не знала, что в это время в ее родной деревне уже происходили серьезные перемены, как и во многих сельских поселениях Китая. Она снова и снова повторяла, как хотела бы вернуться туда, в ту лодку, где спала прямо у железного якоря. Тускло поблескивавшая лодка плыла в глубины ночи, и во сне Дуцзюань слышала, как в кустах вдоль берега кричат иволги, как шуршат закинутые сети, а потом ее будил занимающийся рассвет.
В то лето канал поднялся и разбушевался. А когда пришла зима, ударили необычайно сильные морозы, навалило много снега, и абрикосово-желтые облака низко нависали над черепичными крышами деревенских домов. За день до Нового года Дуцзюань вдруг поднялась с постели, с которой не вставала уже несколько месяцев, молча оделась и вышла на улицу. Я не знал, что ее дни подходят к концу, – только почувствовал, что у нее осталось какое-то незавершенное дело. Вечером Дуцзюань возвращалась домой и была так слаба, что через каждые несколько шагов прислонялась к дереву, чтобы перевести дух.
Дуцзюань купила на новогоднем базаре рулон красной бумаги и какой-то сверток. Она осторожно развернула сверток, и оказалось, что это свежеотпечатанный портрет председателя Мао.
– В этом доме слишком сильная иньская энергия, – объяснила она мне.
Я с тоской смотрел на портрет: как и раньше, упитанное лицо, глаза светятся добротой, бородавка на подбородке.
Ночью Дуцзюань лежала в постели и все тревожилась за портрет. Наша лачуга была набита всякой всячиной. На стенах висели бамбуковые корзины, сита разных размеров, пучки сушеной кукурузы и перца. Для портрета председателя Мао места не было. Наконец Дуцзюань попросила меня приклеить портрет на дверь на клейстер из рисового отвара. Она долго смотрела на портрет, и из глаз ее текли слезы.
На следующий день поздно вечером Дуцзюань отошла в мир иной. Перед смертью она подозвала меня и хриплым голосом произнесла:
– Я хочу сказать тебе кое-что…
Слезы потекли по моему лицу. Я признался Дуцзюань, что узнал обо всем в первый же день, когда вернулся из Дунъи в Майцунь, поэтому ей не нужно больше об этом говорить.
Дуцзюань внимательно посмотрела на меня и продолжила:
– Ты знаешь не все…
Она сказала, что вечером того дня, когда ей стало известно, что меня отправили на перевоспитание в лагерь Юэхэ, она снова пришла к Прокаженному Суну.
– Я решила, что раз это уже случилось однажды, то не страшно, если будет и второй раз… – вздохнула Дуцзюань.
Она умоляла Суна освободить меня от работ в лагере, но тот равнодушно ответил ей:
– Будь ты на десять лет моложе, я бы еще подумал…
В итоге Прокаженный Сун оставил Дуцзюань у себя, привязал веревкой к стулу, а затем начал тыкать ее швейной иглой.
Дуцзюань молча отвернулась, из ее глаз тихо текли слезы. Через некоторое время она медленно повернула голову и посмотрела на меня – ее губы шевелились, как будто она продолжала что-то говорить мне. Перед моими глазами снова возникла сцена, когда она наклоняется над бочкой и пьет воду, как теленок, я вспомнил, как ее привезли в деревню Майцунь с первыми заморозками, как она вышла из паланкина, а ципао зацепилось за бамбуковый крючок…
В полночь громкоговоритель в деревне внезапно издал пронзительный крик. Затем, среди череды резких всхлипов послышалась четкая мелодия пекинской оперы: «Семнадцать лет бушует непогода, и я боюсь говорить о прошлом, мне страшно, что…»[40] Дуцзюань в последний раз распахнула глаза, на ее лице появилось выражение боли и страха.
– Я слышала, как кто-то пел на воде, – сказала она, – на том краю канала…
Голос Дуцзюань шелестел все тише и тише, а теплое тело начало остывать.
Мне показалось, что я слышу песню, доносящуюся из воображаемой деревни на воде, которую окутал влажный пар, и она плывет по залитой лунным светом реке, все дальше и дальше…
Чжун Юэлоу
Летом 1970 года я в последний раз видел Чжун Юэлоу, и было это у выгребной ямы на свиноферме в Шуянчжуане. Стоял жаркий, влажный полдень. Участок вокруг выгребной ямы зарос полынью, а в траве распустились мелкие желтые цветы. Чжун Юэлоу держал в руке коробок спичек и с волнением демонстрировал мне одно из своих недавних изобретений.
Во время нашего бестолкового разговора я понял, что рассудок Чжун Юэлоу помутился настолько, что способен воспринимать лишь галлюцинации. За прошедшие годы он успел поработать ответственным за смешивание пестицидов, кладовщиком, ветеринаром, и, наконец, его отправили на свиноферму в Шуянчжуане. Показав на овальную навозную яму перед собой, Чжун Юэлоу насмешливо сказал, что от прожитых лет у него осталась только лужа свиного дерьма. При этом его вовсе не оскорбляла эта монотонная и грязная работа. Чудаковатость уже давно привела его к тому, что он воспылал слепой страстью к навозу. Однажды Чжун Юэлоу прочитал в провинциальной газете про метод получения биогаза и аккуратно вырезал статью, как будто нашел сокровище. Затем он забрал