Вечером десятого декабря среди находившихся на грани отчаяния солдат вспыхнула перестрелка. Все началось со ссоры двух офицеров, и вскоре бунт охватил весь лагерь. Отовсюду доносилась стрельба, крики, проклятья. Ближе к полуночи я вылез из-под перевернутого армейского котла и увидел, что солдат с забинтованной головой загнал в угол офицера.
– Не стреляй! – выкрикнул офицер.
Солдат никак не прореагировал.
– Дурак, не стреляй, я комбриг!
Офицер был просто смешон. Думаю, за последние слова его сразу и прикончили. Под градом пуль его тело затрепыхалось и отскочило от стены, к которой он прижимался.
Эта грызня внутри лагеря продолжалась до самого утра, и только на рассвете бунт был полностью подавлен. Трупы, лежавшие возле палаток, покрыл толстый слой снега.
На следующий вечер я ужинал в своей палатке, когда снаружи раздался резкий свисток, означавший общий сбор. Солдаты уже построились, и я тоже вышел на поляну с винтовкой наперевес. Мы получили срочный приказ из штаба дивизии: три наших батальона должны были совершить ночной марш-бросок и в кратчайшие сроки добраться до деревни Хуанцунь, где до наступления сумерек нам предстояло отремонтировать разрушенный мост.
Деревня Хуанцунь располагалась примерно в восьмидесяти ли от Сюлиня, и по дороге нам пришлось преодолеть высокую гору. Мы двигались под пронизывающим ветром и снегом, даже не понимая истинного замысла операции. Пока мы шли, один молодой боец то и дело спрашивал у меня, почему мы так спешим в Хуанцунь. Я ответил, что, возможно, войскам, ведущим бои в районе этого населенного пункта, необходимо переправиться через реку. Тогда он спросил, с помощью чего мы будем ремонтировать мост.
Когда человек не знает ответа, ему трудно вытерпеть надоедливые расспросы другого человека. Я и сам задавал себе те же вопросы, которые возникли у этого новобранца. Его назойливость усилила мою раздражительность и беспокойство, и в конце концов я огрызнулся: «Поймем, когда доберемся до Хуанцуни».
Увы, молодой солдат туда так и не добрался. Мы карабкались по заснеженной горе, когда я услышал его отчаянный крик – он поскользнулся на крутом склоне. Его тело кубарем покатилось вниз, прыгая, словно резиновый мяч, несколько раз отскочило от камней и навсегда исчезло в темном ущелье.
Мы прибыли в Хуанцунь к полудню следующего дня. Снег тихо таял на солнце, и казалось, деревня замерла. Здесь не было никаких признаков войны. Местные жители были шокированы внезапным появлением армейских подразделений. Они в панике метались, распространяя новости о надвигающейся войне. Мы долго бродили вокруг деревни, но не нашли ни одного дерева – в окрестностях росло всего несколько низких колючих кустов. Кто-то из местных жителей сказал, что рубить деревья для ремонта моста нам придется в десяти ли отсюда.
Река протекала прямо за деревней. На берегу лежал тонкий слой льда. Очевидно, в какой-то момент артиллерия противника обстреляла мост, и его настил как ветром сдуло – осталось лишь несколько свай, криво торчавших из воды.
После полудня деревня опустела. Спасаясь от войны, жители загрузили продукты на ослов и мулов, а свиней и овец угнали в горы. Мы долго стояли возле реки, с недоумением глядя на широкое русло.
Несколько офицеров сидели на корточках на берегу реки и горячо спорили по поводу ремонта моста. Один молодой офицер принялся рассуждать о том, что поскольку со стороны противника не видно никакого движения и не слышно стрельбы, значит, бой уже закончился, а наши, может, и победили даже, и поэтому ремонтировать мост не имеет смысла. Другой офицер возразил, что с тех пор как нашу армию переформировали год назад, она не одержала ни одной победы. Наконец командир полка заявил непреклонным тоном, что мы выполняем приказ, а вот заниматься подсчетом побед и поражений на фронте – не нашего ума дело. Он сказал, что, хоть мы и не нашли деревьев для ремонта моста, в деревенских домах имеются двери и кровати.
Быстро сгущались сумерки. Небо вдруг нахмурилось, ветер усилился и завывал неистово, вздымал мелкую снежную крошку и крутил ее в воздухе, так что невозможно было разлепить глаза. Командир полка подозвал командиров трех батальонов, мол, пора, начинайте спускаться к реке. Офицеры смотрели на вздыбленную реку и топтались на месте – складывалось впечатление, что они решили поторговаться. Командир полка торопливо вытащил из кобуры пистолет. Офицеры, дрожа от холода, начали раздеваться, явно проявляя недовольство. После офицеров пошли в воду и все остальные – обреченно, так, как приговоренные идут на казнь. В ледяной воде тело онемело. Я стоял на середине реки. Под ногами хрустел замерзший ил, а течение оказалось довольно-таки сильным. Дверное полотно, которое я взгромоздил себе на спину, угрожающе раскачивалось из стороны в сторону.
По-прежнему не было заметно никакого движения, никаких признаков ведения боевых действий. Кромка льда у реки искрилась, словно мириады булавок прокалывали поверхность воды, заставляя ее подрагивать.
Мои шрамы на левой ноге снова начали болеть, но, к счастью, эта боль не давала мне упасть в обморок. Несколько солдат возле другого берега едва стояли на ногах – дверное полотно, которое они держали на плечах, два-три раза уносило потоком воды, и солдаты плыли за ним и тащили его обратно. Командир полка нервно курил трубку и вглядывался в голый берег, то и дело доставая из кармана часы.
Эта непонятная операция по строительству «понтонного» моста закончилась глубокой ночью, когда над рекой засияла луна. На обратном пути в лагерь мы обсуждали случившееся. Один из командиров отделения нашего батальона проклинал всех и вся, заодно ругая и погоду, которая с каждым днем становилась все хуже и хуже.
– Неужели мы шли всю ночь до Хуанцуни только для того, чтобы два часа простоять в ледяной воде? – возмущался он.
Командир батальона хмыкнул:
– Черт его знает! Может быть, командующий решил отправить свою наложницу в город на Новый год и в последний момент изменил маршрут.
Этот вопрос еще долго мусолили в лагере, но в итоге никто так и не смог докопаться до истины. Однако впоследствии мы все-таки извлекли из этого случая кое-какую пользу. Каждому из нас вручили бутылку вина и медаль размером с медную монету. Это была единственная медаль, которую я получил на службе в армии.
На вторую ночь командир батальона позвал меня сходить с ним в баню в город. Он выглядел очень