Я не люблю заходить в чужие дома без разрешения, но кажется, что здесь никого нет, так что у меня нет выбора. В проеме двери, ведущей на кухню, я останавливаюсь и несколько раз зову хозяев. Никто не откликается. На длинном столе лежат хлеб, фрукты и сыр. Я жадно смотрю на все это, потом иду дальше.
Аккуратно толкаю дверь. Передо мной открывается темный коридор. Я слышу какой-то звук и останавливаюсь. Прислушиваюсь. Звук больше не повторяется. Зато я вдруг чувствую в воздухе тошнотворный запах. Я разворачиваюсь и хочу уйти, но снова слышу тот же звук: стук по дереву.
Несмотря на голос в голове, который кричит о том, что пора бежать, я не поддаюсь. Отворяю ближайшую дверь, ведущую, как я и думала, вглубь дома. В ноздри бьет страшная вонь, этот запах с недавнего времени мне хорошо знаком.
В алькове кто-то лежит. Стук идет оттого, что он бьет все вокруг руками и ногами, сопровождая эти движения хриплыми и жалобными воплями. У меня сжимается горло от сострадания и ужаса. Стоя у двери, я вижу, что фигурка слишком маленькая для взрослого.
Я медленно подхожу к алькову, каждый шаг – это маленькая победа над собой. Там лежит девочка, не старше семи лет. Ее влажные светлые волосы липнут к лицу, красному от лихорадки. Грудь ее быстро опускается и поднимается. И все равно ей, кажется, не хватает воздуха. Она наполовину прикрыта тонким одеялом, тяжелым от пота и гноя. На хрупком тельце не меньше шести темно-синих бубонов и еще кровоизлияния, оно полностью изменило цвет.
– О Боже, – шепчу я.
Не нужно быть врачевателем, чтобы понять: эту девочку уже не спасти. Я немного разбираюсь в лекарственных травах для таких безобидных недугов, как боль в горле или болезненные месячные. Но что можно дать тому, кто умирает от чумы? Те остатки настойки, которые у меня есть, ее не спасут. Разве что принесут облегчение.
Я иду за мешком, который оставила у кухонной двери. Едва войдя в кухню, я замечаю, что здесь что-то изменилось. Стало меньше света. В тот же момент я вижу, в чем дело: проем двери заслоняет мужская фигура. Человек смотрит на меня в упор.
Глава 41
Несколько ударов сердца стоит тишина, а потом я говорю:
– Извини, я просто услышала, что кто-то кричит.
Он молчит и мрачно смотрит на меня. Теперь, когда я разглядела его получше, становится понятно, что это не мужчина, а скорее мальчик, не старше пятнадцати. Он очень высокий, а от верхней губы до носа у него идет щель.
– Я хотела взять свои вещи, там у меня есть настойка, которая может помочь девочке.
Я показываю на мешок.
Посмотрев на меня долгим взглядом, он берет его и передает мне.
Облегченно выдохнув, я ставлю мешок на стол и перебираю вещи. Мальчик подходит.
– Эта девочка, должно быть, твоя сестра? – спрашиваю я.
Он кивает.
– Как ее зовут?
– Виллемина. Она заболела.
– Да, я видела.
– Она умрет.
Есть что-то необычное в его поведении и манере говорить, и это не от заячьей губы. Я внимательно смотрю на него.
– Я не могу ее вылечить, – тихо произношу я. – Но могу сделать так, чтобы ей было не так больно. Ты не против?
Он кивает, и я достаю последний флакончик настойки. Когда мы вместе идем на жилую половину, он говорит:
– Сначала они заболевают, а потом умирают. Все.
– Кроме тебя. Как это тебе удается?
Он пожимает плечами.
– Как тебя зовут? – спрашиваю я.
– Люкас.
– А меня Катрейн. Люкас, в доме еще кто-нибудь есть?
– Они все умерли. Ты тоже умрешь?
– Даже не собираюсь. – Тут я вспоминаю, что мне еще нужно принять настойку. В шкафу на жилой половине я видела кружки. Я беру три и наливаю настойку в каждую на донышко. Одну из них я даю Люкасу, другую выпиваю сама.
Люкас смотрит на бесцветную жидкость с подозрением.
– Что это?
– Выпей, тогда не заболеешь.
Пока Люкас, скривившись, выпивает свою порцию, я занимаюсь Виллеминой. Вообще-то мне не хочется к ней притрагиваться, но иначе никак. Ее нужно подсадить, чтобы дать выпить лекарство. Я подкладываю ей под голову еще одну подушку, чтобы она чуть-чуть приподнялась и я могла налить ей в растрескавшиеся губы настойки. Она пьет жадно, будто не замечает, какая она горькая.
– Мама, – бормочет она и берет меня за руку.
Я замираю, но не могу заставить себя отдернуть руку.
– Тихо, тихо, – говорю я, и она начинает плакать. – Я с тобой.
Я убираю влажные пряди волос с ее лица и чувствую, как сердце переполняется состраданием. Чтобы ее успокоить, я пою старую колыбельную, и скоро настойка начинает действовать. Напряжение уходит с заострившегося личика, и скоро девочка засыпает. Я осторожно высвобождаю руку.
– Она умерла? – спрашивает Люкас, который все это время стоял позади меня.
– Нет, уснула.
– Мама тоже уснула и больше не проснулась.
Я отхожу от края алькова и спрашиваю:
– А где сейчас твоя мама?
Люкас показывает мне идти за собой и через кухню выходит на улицу. Теперь мне сразу же бросается в глаза то, чего я не заметила, когда пришла: шесть свежих могил во дворе, рядом с пристройками.
В ту ночь я сплю на полу рядом с Виллеминой, с настежь распахнутыми окнами, чтобы избавиться от вони. Не решаясь использовать белье ее умерших родных, я лежу на своем мешке.
Я перестала бояться чумы или, может быть, устала сопротивляться неизбежному. Когда настанет мое время, она придет за мной. Я больше не хочу подгонять себя и точно не собираюсь оставлять смертельно больную девочку на произвол судьбы. Если мы получаем по заслугам, то пусть Господь это учтет.
Я провожу беспокойную ночь, то и дело спросонья ковыляя к алькову, чтобы дать Виллемине попить или ее утешить. К утру у нее из носа и рта начинает идти кровь. Я сижу рядом до тех пор, пока она не умирает, все это время держа ее за руку.
Утром возвращается Люкас. Я не знаю, где он ночевал, но точно не на ферме. Может, решил спать на открытом воздухе, что разумно. В руке у него болтаются два мертвых зайца. Я по всему дому видела шкурки и сейчас понимаю, кто в этой семье был браконьером. Не удивлюсь, если Люкас почти все время бродил по окрестностям, даже когда его родные заболели. Наверное, этим объясняется, почему он еще жив.
Я даю ему его