Баудевейн Мурианс возмущенно фыркает.
– Это оттуда, где сейчас больные умирают прямо на улицах?
Я пожимаю плечами, не собираясь вступать с ним в споры.
– Так есть она у вас или нет?
– Есть, сколько вам нужно?
– А сколько у вас есть всего?
Очередь за мной притихла. Все с интересом слушают наш разговор, и когда Мурианс выставляет на прилавок один флакончик за другим, в очереди поднимается ропот. После десятого флакончика я поднимаю руку, на большее мне не хватит, и так придется выложить целое состояние. С виду хладнокровно отсчитываю монеты. Люди в очереди начинают беспокоиться. Я покупаю мешочек и складываю в него флакончики. На выходе из аптеки я вижу, как остальные покупатели лезут вперед, чтобы скупить весь запас настойки, который остался.
С мешочком в руках я возвращаюсь на сырный рынок и замечаю отца. Отчаянно жестикулируя, он препирается с распорядителем рынка насчет места, где можно было бы разложить сыры на продажу. В тот момент, когда распорядитель показывает направо и отец смотрит туда, он замечает меня, и у него открывается рот от удивления. Он идет ко мне прямо через толпу.
Я тоже иду в его сторону, и, встретившись на полпути, мы бросаемся друг другу в объятия.
– Катрейн, Боже мой, Катрейн! – не находит он слов.
Отец никогда не был особо сентиментальным, но сейчас он стискивает меня в объятиях так, что даже кости трещат.
– Как ты здесь вдруг оказалась? Прекрасно выглядишь! – Он внимательно рассматривает меня, и его взгляд задерживается на моем животе. Он вопросительно поднимает глаза, и я с улыбкой киваю. Широкая улыбка расползается по его лицу. – Где же твои мать и братья? Вот уж они обрадуются!
Это еще мягко сказано. Когда к нам подбегает мама с братьями, начинается радостное воссоединение, каждый тянет меня на себя и слишком крепко обнимает. Все говорят и задают вопросы наперебой, пока отец не вмешивается.
– Тихо, мальчики. Вы не даете Катрейн ничего сказать. Но у нас и времени нет на разговоры. Нужно как можно быстрее все продать.
– Пап, в городе чума, – предупреждаю я.
– Вот именно. Мы узнали об этом по дороге, но на тот момент уже почти добрались до Алкмара. Так что все продаем и убираемся подобру-поздорову!
Ровно в десять часов звонит колокол, оповещая о начале торга. Несмотря на страх, что меня обнаружит схаут, я помогаю матери за лотком с овощами и фруктами, пока наши мужчины торгуют на сырном рынке.
Всё снова как раньше. Время от времени я кидаю взгляд на родных, и меня заполняет теплое чувство, как будто жидкое счастье. Мама видит, как я на них смотрю, и щипает меня за щеку.
– Как же я рада твоему возвращению, – говорит она. – И так здорово, что у тебя будет ребенок. На каком ты месяце?
– На шестом.
– До родов останешься у нас? Ты ведь поедешь с нами домой?
Я киваю, и мы улыбаемся друг другу.
Спустя два часа у нас все продано. Носильщики враскачку идут прочь, унося на подвесной доске наш последний сыр, и отец опускает выручку в кожаный мешочек.
– Поехали, – говорит он.
Глава 38
Времени на то, чтобы попрощаться с Брехтой и Мелисом, нет. Я быстрым шагом возвращаюсь в дом Стины и собираю вещи. Хозяйки на месте нет, и я кладу в ее альков сумму, которую задолжала за проживание. Потом заталкиваю одежду в мешок и выхожу на узкую улочку. Не успев закрыть дверь, вижу, как из-за угла показывается схаут ван Вейн. Он шагает к дому в сопровождении четырех вооруженных служителей закона. Один из них идет впереди с длинной палкой, Жезлом Юстиции, который берут с собой в тех случаях, когда отправляются кого-то арестовывать.
Я быстро отхожу на шаг назад, в коридор. Захлопываю дверь и бегу в сад. Там я перекидываю мешок с вещами через забор и не без труда перелезаю сама.
Я петляю по садам, дворикам и переулкам, радуясь, что так хорошо знаю город. Сделав большой крюк, возвращаюсь на сырный рынок, где родные уже ждут, сидя в лодке.
– Как-то ты разгорячилась, – говорит Дирк, помогая мне забраться на борт.
Я без слов оглядываюсь через плечо, нет ли погони, и сажусь рядом с ним. Дирк внимательным взглядом окидывает набережную, затем отодвигается немного в сторону, чтобы закрыть меня своим телом, и командует:
– Отплываем!
Мое сердцебиение успокаивается только тогда, когда мы скользим за Бревенчатый барьер, покидая город.
У нас накопилось столько всего, о чем нужно поговорить, но, как обычно в нашей семье, самое главное остается невысказанным. Мне в деталях описывают страшный пожар, случившийся в деревне в прошлом году, а еще сообщают, что Дирк женился на Клартье Сеймонсдохтер. Я ее знаю, в детстве мы часто вместе играли. Я в свою очередь рассказываю о работе экономкой в Амстердаме и о том, что устроилась в Делфте работать художницей в гончарную мастерскую. О Якобе я молчу, как и о том, почему ничего не писала. Но об этом никто и не спрашивает.
Все очень рады, что у меня будет ребенок.
– Жаль, что не приехал твой муж, – говорит мама. – Я бы хотела с ним познакомиться.
Мы болтаем все два часа пути без умолку, вплоть до момента, когда я вижу первые фермы Де Рейпа, но никто так и не произносит имя Говерта. Я осторожно спрашиваю о Мартине.
– Он так и пытается выяснить, куда ты пропала, – отвечает отец. – Но мы ему ничего не сказали.
Повернувшись спиной к оживленному берегу и спрятав волосы под чепцом, я сижу вплотную к Дирку, чтобы прохожие принимали меня за его жену. Облегчение наступает, когда мы выплываем на канал позади фермы и причаливаем. Впервые в жизни я рада тому, что дом, где я выросла, находится на отшибе.
Я растроганно смотрю на знакомые контуры низкого дома, на потрепанный непогодой тростник на крыше, глиняные стены и покосившиеся пристройки.
Лау спрыгивает на траву, протягивает мне руку и помогает сойти на берег.
К нам выбегает молодая женщина и удивленно замирает.
– Катрейн! – восклицает она и обнимает меня. Так за руку она и ведет меня в дом. – Как здорово, что ты приехала! Мы по тебе скучали. Как у тебя дела? Ого, да ты ждешь ребенка!
Я киваю, улыбаюсь Клартье и открываю дверь. Как только я оказываюсь на кухне, меня одолевает ностальгия. Горшки и кастрюли на полке, прибитой к стене, длинный стол, который отец смастерил сам и за которым я ела еще маленькой девочкой, очаг, украшенный