– Так и должно быть. Художник не должен постоянно копировать одно и то же. Как тебе? – Бригитта смотрит на мужа с предвкушением.
У меня слегка сжимается сердце.
Адриан задумчиво теребит бородку. Делает шаг назад и еще раз внимательно все разглядывает.
– Тебе не нравится, – разочарованно говорит Бригитта. – Я же вижу.
– Дорогая, нравится мне или нет, это к делу отношения не имеет. Разве я разбираюсь в искусстве? Вот Гелвинк разбирается, он знаток. Если картина ему нравится, значит, она хороша.
– Я хочу, чтобы она нравилась и тебе. Неужели ты не понимаешь, как это для меня важно? – Голос Бригитты дрожит.
– Конечно, понимаю. Она мне очень нравится. Поначалу мне было непривычно, потому что я ожидал увидеть натюрморт с цветами. Ты совершенно права, нельзя все время писать одно и то же. Замечательно, что ты попробовала что-то новое.
– Честно? Тебе нравится?
– У тебя большой талант. – Адриан целует жену и еще раз кидает взгляд на картину. – А что сказал Николас?
– Он ее еще не видел. Я пропустила урок, когда была больна. Ну и что с того? Николас не единственный, кто разбирается в искусстве.
– Я бы хотел услышать его мнение. Когда ты покажешь ему картину?
– Ты что, думаешь, что она ему не понравится? Ты это хочешь сказать? – Голос Бригитты поднимается на пару октав.
Я надеваю жакет и, не переставая слышать у себя в голове успокаивающие заверения Адриана, быстро спускаюсь в подвал и выхожу из дома.
И вот уже я иду вдоль Императорского канала. Стоит солнечный, хоть и ветреный день. Полоски синего неба перемежаются грядами облаков, вода в канале рябит, а мельницы на городском валу быстро-быстро машут крыльями. Ветер бодрит, но, к сожалению, не может развеять мои тревоги.
Что же мне делать? Рассказать доктору, что ту картину рисовала не Бригитта? Невозможно. С таким же успехом можно просто уволиться.
Погрузившись в мрачные мысли, я сворачиваю на Пивоваренный канал, перехожу Сингел и оказываюсь в гавани. Ветер здесь задувает еще сильнее, его порывы доносят до меня запах рыбы, смолы и соли. Я глубоко дышу и встаю так близко к воде, что даже страшно. Передо мной простирается залив Эй, серый и беспокойный, усыпанный кораблями и лодками. Кажется, это было так давно, когда я приплыла в этот город на трешкоуте в поисках новой жизни. Меня вдруг охватывает сильная тоска по дому. Мама бы подсказала, как поступить. Я словно слышу ее голос, ее совет: признайся во всем, Катрейн, у тебя нет выбора.
Со вздохом я встаю в очередь к рыбному прилавку у Башни селедочников. Неважно, что ждать приходится долго, мне приятно быть на свежем воздухе.
Проходит много времени, прежде чем я перекладываю к себе в корзину свежую сельдь. Пока я иду по набережной, от стены кабака отделяется чья-то фигура. Человек идет вровень со мной, и, не глядя на него, я ускоряю шаг. Вдруг он хватает меня за руку. Я испуганно смотрю в его сторону.
– Что, Катрейн, уже не узнаешь? – спрашивает он.
Глава 12
Я и вправду не сразу узнаю своего бывшего работника без его крестьянской куртки.
– Якоб! Откуда ты взялся? – Я чувствую укол тревоги. – Надеюсь, мои родные в добром здравии?
– Думаешь, я потащился бы в Амстердам, чтобы передать тебе весточку от родственников? – Одна бровь у Якоба ползет вверх.
– Нет, это вряд ли. Зачем же ты приехал?
Что-то говорит мне, что встретились мы не случайно. Слишком уж решительно он подошел, как будто только меня и ждал.
– Есть к тебе разговор. – Он убирает руки в карманы и смотрит в упор.
Во мне растет тревога. Судя по лицу Якоба, он подошел не просто поболтать, и сдается мне, что я знаю, о чем он собирается говорить.
– Я не могу привести тебя в дом своих нанимателей, – предупреждаю я.
– И не надо. Можем поговорить в той таверне. – Он показывает рукой на кабак, у которого недавно околачивался.
Я покорно соглашаюсь. Мы заходим внутрь и садимся за стол в углу зала.
– Как поживают мои родители и братья? – спрашиваю я, прежде чем Якоб перейдет к делу.
– Хорошо.
– Это все, что ты можешь сказать?
– А чего тебе еще надо? Всё у них в порядке.
Он подает знак трактирщику, показав на две кружки из-под пива, еще не убранные со стола. Трактирщик кивает и вскоре ставит перед нами две полные кружки.
– Тебе следовало спросить: «А как ты поживаешь, Якоб?» – говорит он, отпив большой глоток.
– Это я собиралась спросить во вторую очередь.
Якоб прищуривается.
– Стало быть, тебе не все равно.
– Конечно, нет. Да что случилось-то? Если тебе есть что сказать, говори.
– Как бы выразиться… – осторожно начинает Якоб, – поживаю не очень. Долгов много, а работы нет.
– Худо.
– Не то слово. Вот ведь как жизнь иногда может обернуться в одночасье. То все гладко, а то вдруг приходится уезжать из родных мест. Но что я тебе рассказываю, ты и сама знаешь.
– Ты решил уехать из Де Рейпа?
– Ну да. Пробовал было податься в другие деревни, но оказалось, что работник нигде не нужен. Так что в конце концов я добрался до Амстердама.
– И что? Есть тут для тебя работа?
– Может, и есть, но мне охота открыть собственное дело.
С этими словами он так смотрит на меня поверх края своей кружки, что моя тревога усиливается.
– Неплохо придумано, – только и отвечаю я.
– Правда же? Вот и я так считаю. Проблема только в том, что у меня нет денег.
Мы молча смотрим друг на друга.
– Это и впрямь проблема, – говорю я.
– Но решаемая. Мы с тобой знаем, кто виноват в том, что у меня больше нет работы. И кто сбежал из деревни с большим мешком денег, в то время как мне пришлось крутиться самому.
– Я была уверена, что ты подыщешь себе другое место.
Якоб смеется – надрывно, неприятно.
– Ни в чем не надо быть уверенной, Катрейн. Это очень неразумно. Не стоит думать, что все рассосется само собой.
В попытке смыть противное предчувствие я отпиваю из кружки.
– Ты ведь небось думала, что близ дома нет никого, верно? – Якоб наклоняется ко мне. Его голос звучит расслабленно, но глаза холодны как сталь. – А нужно было тебе вперед оглядеться: не затаился ли кто у двери или у окна. Потому как я все видел.
В наступившей тишине я слышу стук своего сердца. Разговоры остальных посетителей трактира стихают до неприметного шума. Становится настолько