Он пульсировал.
Не светом — смыслом.
Каждый его удар проходил через якорь, через кости, через зубы. Это было похоже на присутствие чего-то живого, но не в привычном понимании. Не существа — функции. Механизма, которому плевать, кто перед ним стоит, если тот может быть полезен.
Я сделал несколько шагов вперёд, и тогда заметил их.
Трое.
Они стояли полукругом вокруг реактора, на одинаковом расстоянии друг от друга, будто были частью схемы. Человекоподобные ящеры — но слово «ящер» здесь подходило лишь формально. Это были не звери, не мутанты и не монстры в привычном смысле.
Слишком… аккуратные.
Идеальная симметрия тел.
Пропорции выверены до миллиметра.
Мышцы не «накачанные», а сформированные, как если бы их печатали по шаблону.
Чешуя — не природная, а упорядоченная, с повторяющимся узором, словно броня, выросшая сама из себя.
Но самое главное — жгуты.
Толстые, светящиеся энергетические линии выходили из реактора и входили прямо в их позвоночники, в основание черепа, в грудную клетку. Не подключение — вшивание. Не подача энергии — питание.
Они не просто получали силу.
Они были частью системы.
Я остановился.
Медленно выдохнул.
И посмотрел им в глаза.
Точнее — туда, где у них должны были быть глаза.
Пустота.
Не безумие. Не ярость. Не боль.
Пустота, в которой осталась только одна функция: уничтожить всё живое, что не является частью схемы.
И в этот момент я понял.
— Это не охрана… — пробормотал я. — Это расходники.
Мысль была холодной и ясной. Этих существ не планировали сохранять. Их не предполагалось «отключать» или «обслуживать». Они были узлами, временными стабилизаторами, живыми предохранителями. Пока они подключены — реактор работает так, как нужно. Когда перегрузка станет критической — они просто сгорят первыми.
И система пойдёт дальше.
Реактор пульсировал сильнее.
Жгуты на их спинах засветились ярче, и я почувствовал, как давление в зале изменилось. Воздух стал гуще, будто кто-то начал медленно сжимать пространство.
Я инстинктивно сместил вес, проверил опору под ногами, отметил расстояния.
Трое. Связаны. Пока запитаны — регенерация будет безумной.
Я ещё успел подумать, что хорошо бы сейчас быть где-нибудь в другом месте.
Именно в этот момент все трое одновременно повернули головы.
Без рывка.
Без звука.
Синхронно, как отражения друг друга.
Их пустые глаза уставились прямо на меня.
Реактор сделал очередной удар.
А я понял, что дальше будет очень, очень плохо.
Они двинулись одновременно.
Без крика, без рыка, без «я тебя убью». Просто — шаг, и дальше мир превращается в задачу, которую нужно решить прямо сейчас, иначе тебя сотрут в порошок.
Я успел только развернуть корпус и выставить клинок — и первый удар пришёлся так, будто в меня врезалась телега на полном ходу. Доспех вспыхнул тонкой сеткой света, погасил основную часть, но ноги всё равно поехали по полу. Я вцепился в рукоять сильнее, чем нужно было, потому что тело уже понимало раньше головы: это не те, с кем играют в «красиво».
Ящеры были… быстрее.
Не «быстрые для больших», а просто быстрее меня — в реакции, в смене направления, в том, как они читали движение.
Второй зашёл справа, почти одновременно с первым. Я видел его боковым зрением, но «видеть» было мало. Он не обходил, не искал слабое место — он уже знал, куда бить. Лезвие сверкнуло, я отбил, и от удара рука онемела до плеча. Секунда — и третий был уже сзади.
Три точки давления. Три траектории. Три одинаковых тела, но с разной манерой: один ломал, другой резал углы, третий искал момент, когда ты откроешься.
Я шагнул назад, ближе к стене, чтобы не дать им окружить меня идеально. Стена здесь была не стеной, а гладкой дугой — как внутренняя поверхность огромного кольца. Удобно для архитектуры, неудобно для жизни.
— Ну давайте… — выдохнул я. — Покажите, что вы умеете.
Они показали.
Я рубанул по руке ближайшему — чисто, глубоко, как надо. Клинок вошёл в плоть так, как и должен. Я почувствовал сопротивление, потом — облегчение, и рука… должна была отвалиться. Если не полностью, то хотя бы перестать работать.
Она перестала работать на долю секунды.
А потом ткани начали стягиваться. Не «заживление», не «регенерация», а будто кто-то накинул на рану невидимый жгут и резко затянул. Мышцы вернулись на место. Кости, если они были задеты, просто щёлкнули и встали в правильное положение. Крови почти не было — всё тут же запекалось светом, который шёл по энергетическому жгуту от реактора.
Я успел только моргнуть, а он уже снова бил.
Удар в корпус — я отбил, но клинок в момент контакта вспыхнул тонкой рябью. Словно металл пытался сказать мне: «Я не артефакт. Я не должен это терпеть». И я его понимал.
Один из ящеров поймал моё лезвие на свой предплечье — не защищаясь, а фиксируя. Он намеренно подставился, и я почувствовал, как клинок вязнет. Не в кости — в чём-то другом. В плотности, в энергии. В том, что подпитывало его изнутри.
Второй тут же ударил мне в голову.
Доспех вспыхнул, погасил большую часть, но мир всё равно качнулся. В глазах на мгновение потемнело, как будто кто-то резко дёрнул занавес. Я вывернулся, ушёл вниз, почти на колено, и в этот же момент третий прошёл сверху — ударом, который должен был разрубить меня пополам, если бы попал.
Он не попал. На сантиметр.
Я оттолкнулся, вышел из зажима, отскочил к центру, чтобы снова видеть всех троих.
И впервые за бой почувствовал не раздражение и не злость.
А холодное понимание.
Пока они запитаны — это бесконечно.
Я могу их резать. Могу их ломать. Могу выкладываться, менять клинки, даже подключать магию. Но они будут вставать снова и снова, потому что не «лечатся», а возвращаются в исходное состояние. Как механизм, который сам себя калибрует.
Цель не они.
Цель — реактор.
Проблема в том, что реактор был не просто «в центре зала». Он был центром зала в буквальном смысле: поле, давление, узоры на полу, которые я раньше принял за украшение, — всё это было частью его работы. Подойти к нему напрямую означало открыть себя. А открыть себя в бою с тремя такими — значит подписаться на смерть.
Я сделал вдох.
Счёт пошёл в голове сам.
Дистанция. Ритм. Их связки. Где они синхронны. Где ошибаются.
Они снова пошли вперёд, и я заметил: