— Школа, — продолжил Ползунов, — это будущее горного производства. Там учатся дети мастеровых, крестьян, будущих инженеров. Если они будут мёрзнуть, то и знания будут усваивать хуже. А нам нужны грамотные люди — чтобы руду добывать, машины строить, чертежи читать. Церковь же Петропавловская… она стоит на казённом содержании. И потому я, как начальник производств, решаю, куда средства направлять в первую очередь.
Анемподист сглотнул. Он знал, что спорить с Ползуновым — всё равно что пытаться остановить горный поток голыми руками. Но всё же решился:
— Иван Иванович, позвольте заметить: прежде чем учить наукам, надобно воспитывать душу. Церковь — вот первый учитель. Если дети будут ходить в тёплый храм, слушать проповеди, молиться, то и к учению отнесутся с благоговением. А без духовного основания наука — что дерево без корней.
Ползунов кивнул, но взгляд его остался твёрдым.
— Духовное основание — дело ваше, Анемподист Антонович, а моё дело — чтобы завод работал, чтобы люди умели считать, чертить, понимать механизмы. Петропавловская церковь содержится за казённый счёт, а значит, и решения о расходах принимаю я. Потому первый водопровод пойдёт в школу. А в церковь — позже. Но не в Петропавловскую, а в Одигитриевскую.
— В Одигитриевскую? — протопоп от неожиданности не смог скрыть своего удивления.
— Да. Для государства важнее, чтобы люди, от которых зависит производство, чувствовали заботу. А Петропавловская… она и так стоит на видном месте, и прихожане у неё состоятельные. Пусть они и помогут.
Соборный протопоп понял, что купеческая Одигитриевская церковь будет первой не просто так, и именно это имеет в виду Ползунов, когда говорит о людях, от которых зависит производство. Анемподист Антонович почувствовал, как внутри закипает досада, но понимал, что настаивать бесполезно. Ползунов говорил не как частное лицо, а как представитель власти. И в его словах была железная логика.
— Что ж… — протопоп медленно выдохнул и изменил тактику. — Вижу, что решение ваше твёрдо. Тогда позвольте предложить иное: я готов оказать всемерную помощь. Соберу купечество, проведу беседы, чтобы собрали средства на водопровод для школы. Ведь и нам, служителям церкви, не чуждо благо общее.
Ползунов вновь слегка улыбнулся.
— Доброе намерение, Анемподист Антонович, но может лучше направить ваши усилия иначе? Летом мы открыли богадельню для престарелых и немощных. Там медсёстры трудятся не покладая рук. Если ваши дети, дочери ваши старшие, помогут им — это будет подлинное милосердие. Или организуйте сбор средств для крестьян-погорельцев из окрестных деревень. Их избы сгорели в августе, а зима не за горами. Да и сыновья у вас, как я знаю, вполне уже взрослые люди, а ни при каких делах посёлка не участвуют. Вот сыновей своих можете на Барнаульский завод направить, пускай подмастерьями послужат, для пользы общества так сказать. Вы же о пользе для людей хотите заботиться, так вот это самый добрый пример был бы от вас лично.
Протопоп сжал пальцы на посохе. Он знал, что Ползунов не просто предлагает — он прямо указывает путь, по которому посёлок будет развиваться в ближайшее время. И спорить дальше значило бы лишь усугубить положение.
— Я… подумаю, как это устроить, — произнёс Заведенский сквозь зубы.
— Вот и хорошо, — Иван Иванович пододвинул к себе чертежи. — А теперь уж не обессудьте, но у меня более важные дела.
Выйдя на крыльцо, Анемподист вдохнул сырой осенний воздух. Солнце уже скрылось за тучами и двор Канцелярии погрузился в сумрачную полутень. Он медленно спустился по ступеням, обходя лужи, в которых отражались серые облака.
Мысли Заведенского были противоречивы. С одной стороны — обида: церковь, веками стоявшая опорой государства, теперь отступает перед «светскими затеями». С другой — трезвое понимание, что Ползунов не тот враг, с которым Анемподист сейчас сможет вступать в открытую конфронтацию. И если нельзя добиться своего напрямую, надо искать иные пути.
Он поправил скуфью, подтянул рясу, чтобы не волочилась по грязи, и направился к деревянной соборной церкви. Её купола, покрытые потемневшей от времени дранкой, виднелись вдали, за рядами заводских строений. Ветер трепал его рясу, а в ушах всё ещё звучали слова Ползунова: «Для государства важнее…»
Протопоп ускорил шаг. Ему нужно было подумать. И решить, как действовать дальше, но одно теперь было совершенно понятно — жизнь Барнаульского заводского посёлка изменилась, и изменения эти уже необратимы.
* * *
Иван Иванович вышел из Канцелярии и вдохнул осенний воздух. Ему нравился этот запах прелой листвы и долетающего дыма от заводских труб. Он ещё раз вдохнул и направился к Знаменской церкви при Барнаульском горном заводе. Ветер, пронзительный и неумолимый, трепал полы его длинного кафтана из добротного сукна, подбитого мехом. На голове была тёплая меховая шапка, на ногах — крепкие сапоги, выделанные местными мастерами и подаренные Ползунову на прошлой неделе. В каждом шаге Ивана Ивановича чувствовалась твёрдость человека, уже привыкшего к суровым условиям горного края и ответственности, лежащей на его плечах.
Знаменская церковь стояла на небольшом возвышении недалеко от широкой глади Оби. Её бревенчатые стены, выложенные с тщательной аккуратностью, своей старостью совпадали сейчас с хмурым осенним небом. Купола, покрытые позеленевшей медью, мягко мерцали в тусклом свете дня. Резные наличники на окнах, украшенные растительным орнаментом, говорили о мастерстве местных зодчих. Вход венчала небольшая паперть с коваными перилами, а над дверью — икона Знамения Пресвятой Богородицы, потемневшая от времени, но всё ещё излучающая тихое благоговение.
Ползунов переступил порог церкви, и его окутала плотная тишина, нарушаемая лишь редким шорохом рясы да тихим пением монаха у алтаря. Воздух был насыщен ароматом ладана и воска, а приглушённый свет, пробивавшийся сквозь узкие окна, создавал игру теней на полу и стенах.
У одной из деревянных колонн, погружённый в молитву, стоял старец Пимен. Его длинная ряса из грубого сукна ниспадала до самого пола, а седые волосы, обрамлявшие мудрое лицо, казались серебристыми в полумраке. В руках он сжимал чётки, перебирая их с размеренной неторопливостью. Когда Ползунов вошёл, то Пимен, словно почувствовав его присутствие, повернулся.
— Отец Пимен, — тихо произнёс Ползунов, приближаясь.
Пимен поднял капюшон монашеской накидки и на его лице появилась тёплая улыбка.
— Добро пожаловать, Иван Иванович. Господь да хранит тебя. Чем могу помочь?
Ползунов слегка поклонился и, сделав шаг ближе, заговорил:
— Хотел поговорить с тобой… А ты как, здоров ли?
— Слава Богу, здоров, — ответил Пимен, складывая руки на груди. — Молюсь за всех вас, за труды ваши праведные. Знаешь, Иван