– Я давно заметила, – начала она слабым усталым голосом, – когда женщине удается проникнуть в сердце мужчины, его глаза обращены внутрь, на нее, и на какое-то время он становится слеп ко всему остальному. – Она сделала паузу, а затем, собрав остатки сил, продолжила: – Твой отец… Разве его не считают достойным человеком? Однако я давно смирилась с тем, что женская красота пробуждает в нем похоть и на время лишает рассудка. Он перестает слышать голос разума. Я потеряла счет его певичкам – в довершение к тем трем дармоедкам, которых он взял в дом в качестве наложниц. И взял бы четвертую, если бы его страсть к этой девице из Пекина не угасла еще до окончания переговоров. Стоит ли при таком отце ждать большей мудрости от сына?
Мама внезапно вскочила на ноги. Ее губы сами собой скривились в презрительной усмешке.
– Мужчины!.. Их сокровенные мысли, как змеи, всегда вьются вокруг женской плоти!
Ее слова повергли меня в ужас. Прежде она никогда не говорила об отце и его наложницах. Передо мной внезапно распахнулись внутренние чертоги ее сердца. Горечь и обида жгли ей душу. Не находя слов утешения, я попробовала представить, как мой возлюбленный муж берет себе вторую жену, – и не смогла. Я помнила только часы нашей любви. Мой взгляд невольно упал на сына, играющего с кунжутными лепешками. Какими словами я могла утешить маму?
И все же мне хотелось высказаться.
– Возможно, иностранка… – робко начала я.
Мать стукнула об пол своей длинной трубкой, которую только что взяла со стола и начала торопливо набивать дрожащими пальцами.
– Не желаю больше о ней слышать, – отрезала она. – Я все сказала и жду от сына повиновения. Пускай он вернется и женится на своей невесте, дочери Ли, дабы произвести наследника. Как только его долг перед предками будет исполнен, пусть берет в наложницы кого пожелает. Можно ли ожидать, что сын проявит себя с лучшей стороны, чем отец? А теперь довольно разговоров. Оставь меня. Я устала и хочу прилечь.
Я не осмелилась возражать. Мама и в самом деле была очень бледна; вся ее фигура поникла, как засохший тростник. Взяв сына на руки, я вышла.
Дома я со слезами на глазах поведала мужу, что мне не удалось облегчить материнское горе. Он ласково погладил меня по голове и посоветовал набраться терпения до приезда брата. Его слова подарили мне утешение и надежду. Однако на следующее утро, когда он ушел на работу, я вновь засомневалась. Образ матери не шел у меня из головы!
В течение долгих лет своей наполненной горестями жизни она лелеяла одну великую надежду – надежду любой добродетельной женщины – на то, что у нее появится внук, который станет ей опорой в старости и позволит исполнить долг перед семьей. А теперь брат поставил свое бездумное желание превыше смысла ее жизни!
Я его пристыжу. Я повторю ему все, что сказала мама. Напомню, что он единственный сын. Неужели он посмеет положить на колени матери внука, рожденного от чужестранки?
11
Мы до сих пор в неведении, сестра! Каждый день я отправляю садовника в дом моей матери, чтобы справиться о ее здоровье и узнать, нет ли каких известий от брата. И каждый раз, вот уже пятнадцать дней, садовник возвращается с тем же ответом:
– Достопочтенная просила передать, что здорова, хотя слуги видят, как она тает на глазах и почти не ест. От молодого господина пока никаких вестей. Потому-то ее душа и разъедает тело. В таком возрасте нелегко противостоять тревогам.
О, почему брат не пишет? Я приготовила для мамы изысканные кушанья, разложила их в лучшие фарфоровые тарелки и отправила через слуг с такими словами:
«Матушка, пожалуйста, съешьте немного мяса. Если не ради удовольствия, то хотя бы потому, что я приготовила его собственноручно».
Говорят, она едва притрагивается к еде – и тут же откладывает палочки. Ее не оставляет тревога. Неужели брат хочет погубить маму своим поведением? Ему прекрасно известно, как она относится к неподобающим западным обычаям. Позор, что он забыл о своем долге!
Я часами размышляю и строю догадки. Как поступит мой брат? Я не сомневалась, что в конце концов он прислушается к матери. Разве не ей он обязан каждой клеточкой своего тела? Неужели у него хватит духу осквернить этот священный дар связью с чужестранкой?
Кроме того, брат с ранних лет посвящен в мудрость Великого Учителя, которая гласит: «Первая обязанность мужчины – во всем следовать воле родителей». Узнав о намерениях сына, отец наверняка ему откажет. Таким образом, ко мне ненадолго вернулось утраченное спокойствие.
* * *
Однако сегодня мои мысли подобны стремительному потоку, несущему свои воды по бесплодной земле.
Мой муж – вот кто силою своей любви заставляет меня усомниться в мудрости старинных обычаев. Я нахожусь в растерянности. Вчера вечером он говорил странные вещи. Вот как все было.
Мы сидели на маленькой кирпичной террасе, которую он пристроил с южной стороны дома. Слуги удалились по своим делам. Наш сын спал наверху в бамбуковой кроватке. Я сидела на фарфоровой садовой скамье чуть поодаль от моего господина, как и подобает. Сам он растянулся в плетеном шезлонге.
Вместе мы наблюдали за полной луной, мерцающей в вышине. Подул ночной ветерок, и по небу со скоростью больших белоснежных птиц пронеслась вереница облаков, которые то скрывали, то вновь обнажали чарующий лик луны. Стремительный их бег создавал иллюзию, будто сама луна кружит над деревьями. В ночном воздухе витал запах дождя. От всей этой красоты и покоя сердце мое наполнилось восторгом. Внезапно я осознала, что вполне довольна своей судьбой. Подняв глаза, я увидела, что муж наблюдает за мной. Робкий и ни с чем не сравнимый трепет счастья охватил меня.
– Какая луна! – сказал он наконец, и его голос дрожал от радости. – Не хочешь сыграть на своей древней арфе, Гуйлань?
– По словам старинных мастеров, которые ее создали, у арфы есть семь табу и шесть вещей, которых она не терпит, – сказала я, желая его поддразнить. – Она не подает голоса во время траура, в присутствии праздничных инструментов, когда музыкант несчастен или недостоин, если давно не зажигались благовония, а также в присутствии равнодушного слушателя. Если арфа не запоет сегодня вечером, мой