В сентябре, в день всесветских бабьих именин, в Верном намечались сельскохозяйственная и промышленная выставки, поэтому он не поехал в Москву, отоврался очередным письмом. В четырнадцатом снаряжалась наконец Вторая Туркестанская экспедиция, к которой он изначально намеревался присоединиться. За этот год городок разгулялся, прибавилось автомобилей, поднялись новые срубы, подровнялись и обросли каменной чешуей арыки. Теплый климат обещал еще одну ласковую зиму, а весной он соберется в поход, накупит снаряжения и провизии, наймет транспорт. На обратном пути точно следовало вернуться со всеми в центр, в Москву, иначе его потеряют, станут искать, найдут, и тогда придется худо. Перед глазами вставала строгая Аполлинария Модестовна, и сухая ветка в горле когтила, рвала на части еще не сказанную ложь. Как он на нее взглянет? Что соврет? Чем прикроет равнодушие и раздражение, свою тоску и стремление снова умчаться подальше и не возвращаться подольше? Расставание с Кебирбану загодя тяготило, но он твердо решил обо всем ей рассказать и наказать, чтобы ждала.
Его дом стоял, занавесившись праздничной сиренью, в саду скучал стол под голубенькой скатеркой, вокруг него собрались стулья, рядом присел самовар. Кебирбану выбежала из дома, едва он отворил калитку. Ее щека прижалась к его уху, такая теплая и вкусная, пахнущая мылом и немножко нежным потом.
– Ай, я такая счастливая, – прошептала она.
– Я тоже. – Осинский взял ее руками за талию, но она перехватила его ладонь и накрыла ею свой живот.
– У нас будет маленький. – Ее щеки стыдливо порозовели, ресницы опустились, наведя тень на полщеки.
– О, как же замечательно! – воскликнул он… и тут же передумал ехать в экспедицию.
Время шло, любимый животик рос, не умаляя порции супружеских удовольствий из его меню.
Следующим летом у них родился сын. Ипполит Романович не видел малыша красивее, забавнее, умилительнее. Он самолично качал люльку, агукал и совал ладошку под крохотную попочку, чтобы проверить, не обмочилось ли дитя. Помнится, с маленькой Тамилой ничего подобного молодой папаша не позволял – брезговал. Всеми хлопотами тогда ведала кормилица, а в его жизнь дочь входила только на руках Аполлинарии не чаще двух раз в день: перед завтраком и вечерним купанием, чтобы пожелать доброго утра и спокойной ночи. Оказалось, у него украли настоящий кусок простой человеческой радости – нянчить своего ребенка, нюхать его бархатную кожу, купать, пеленать, петь колыбельные. Труды снова отправились в ящик, парадный сюртук прокисал на вешалке. Теперь барон ходил большую часть дня в атласном домашнем халате и интересовался исключительно новостями детской комнаты.
Кебирбану после родов расцвела, пополнела, побелела, легковесная девичья красота сменилась зрелой, яркой, разящей наповал. Муж смотрел на нее часами: как она прикладывала младенца к груди, качала его, гладила по сморщенной спинке чуткими длинными пальцами. Он проживал каждый день от края и до края счастливым мужчиной – мужем и отцом, каждый вздох, каждый шаг преисполнялся смысла и значимости, в нем нуждалась любимая женщина и желанный ребенок, наследник, продолжатель рода. С Запада приходили тревожные слухи о войне, но в дороге они растрачивали запах крови и пороха, потому казались безобидными. Навестить Москву стало неотложной необходимостью: сыну требовались имя и состояние. Осинский планировал затеять развод, уговорить Аполлинарию или откупиться. Он перебирал свои карты, вытаскивал козыри, подальше запрятывал шестерки и со смехом вспоминал, как ехал сюда три года назад с намерением откупиться от Кебирбану. Эх, случались же такие дурацкие мысли!
Аполлинарии Модестовне, Тамиле и Старомонетному переулку в его мире уже не оставалось места, он перестал о них вспоминать и отписывался пустопорожними придумками. Однако денежные и прочие дела звали в Москву. Ипполит Романович планировал нагрянуть в Москву осенью шестнадцатого, за зиму разобраться с нуждами и по весне снова отправиться в Верный. Чтобы проворная молва не донесла о нем без ведома, Осинский черкнул пару строк про древний город Яссы, дескать, застрял там по важным научным причинам, но скоро прибудет. А после и не понадобилось сочинительствовать: поднявшееся в степи восстание помогло запутать следы. Летом Кебирбану со стеснительно-радостной улыбкой сообщила, что у них будет еще один ребенок. Счастливый отец засиял, зацеловал свою пери и отменил все планы. Раз ребенок, пусть все катится в тартарары, никуда он не поедет.
Следующий отъезд – на этот раз бесповоротно! – намечался весной семнадцатого, чтобы отпраздновать годик младшему сыну и двинуться по теплу. Однако в феврале разразился государственный переворот и поломал расписание. Ипполит Романович всегда чурался политических кружков, сословная спесь велела уповать на самодержавие и не употреблять в речи модных и опасных словечек. Да, он сетовал на провал военной кампании, но в баталиях всегда имелись победитель и проигравший. В этот раз не свезло, надо штопать прорехи и готовиться к следующему, чтобы не прошляпить вдругорядь. Что же тут сложного? А всякие там большевики-меньшевики, эсеры и анархисты – это случайная послевоенная пена, какая поднималась на поверхность после любой бури. Он ужаснулся отречению государя, однако не поверил, что эта неразбериха надолго. В восемнадцатом в Верном стало неспокойно, вернувшиеся с фронта семиреченские полки штормило, бросало из стороны в сторону, а за ними и весь край.
На улицы выходить стало небезопасно, из лавок исчезли продукты, на базарной собиралась беднота, о чем-то шумела. Офицеры ходили в штатском, многие поснимались с мест и удрали в степи или в Китай формировать полки для нового переворота, чтобы снова поставить страну с головы на ноги. Осинский верил, что так оно и будет, что скоро вернутся прежние хозяева и колесница истории покатит по привычной колее. Он растил сыновей, тешился с женой и просто ждал, пока не стали приходить дурные вести о расстрелах и экспроприациях, голодных бунтах и карательных отрядах.
Семиречье – сытый, благословенный край – не особенно волновалось о пропитании, но отнюдь не собиралось терпеть у власти голоштанных крикунов. Начались волнения, из Омска и Оренбурга прискакали казачьи гонцы, привезли приказы, семиреки выступили против новой власти, и белая полоса стала теснить красную к центру страны. Осинский обрадовался, приготовился праздновать возвращение старого миропорядка, хотя и не понимал до конца, в какой именно стране он тогда очутится. Мысли об Аполлинарии и Тамиле наведывались неспокойные, дурные, барон тайком молился о них, но бросать Кебирбану с малышами в такой сумятице – лучше сразу повеситься без завещания. Белые наступали, красные истекали кровью, потом красные давили белых, выгнали в Китай, и затем еще одна белая волна, мутнее и жестче первой, и снова красные сверху. Резня, пальба и беспросветность.
Летом девятнадцатого Ипполиту Романовичу пришлось признать, что его уютный мирок под обстрелом. Он нанял дунганина со старым мерином, погрузил в арбу скарб, посадил сверху Кебирбану с малышами, сам поехал верхом с маузером в руке. Следовало удирать из этого голодного и страшного мира. В Малой станице подобрали Зинат, и ее присутствие вселяло надежду на благополучное завершение экспедиции. В кровавые времена не стоило списывать со счетов колдовские чары: пусть оберегают и помогают, он после рассчитается с ними сполна.
На восток, в сторону Китая, текли полноводные реки беженцев, их там отлавливали, полонили, зачастую расстреливали. Эта дорога не сулила добра. Ипполит Романович направился в другую, омскую сторону. Там прочно засело правительство Александра Колчака, там по-прежнему существовала его Россия.
Дорога от Верного до Сергиупольской запомнилась как одна длинная и страшная сказка. На них нападали, грабили, предавали, втягивали в потасовки и перестрелки. Осинский много