Почти все бывшие соотрядники Тополева обрадовались его приезду: улыбки, рукопожатия, разговоры через решетку карантина… Очень ждали обратно в отряд. Матрешка лично подошел пообщаться и здорово подбодрил Григория, придав ему своим позитивным настроем уверенность в завтрашнем дне. Переверзев, замученный на работе и, как показалось Григорию, напуганный его возвращением, не подошел к ограде пообщаться, а лишь издалека помахал рукой и знаками объяснял, что они еще успеют поговорить после распределения из карантина. Боря Нестеров — работник бани — был первым из зэков, кто встретил Тополева после приезда. Он зашел прямо в кабинет, где производился личный досмотр вещей, и помог Грише протащить в лагерь запрещенные полотенца, штаны, постельное белье и пару маек.
Вечером перед сном Григорий сделал очередную запись в дневнике: «Меня все как будто ждали. Все довольны, что я приехал, что я вернулся. На душе сразу стало хорошо и спокойно. Буду сидеть дальше — теперь уже точно до звонка — в домашних условиях».
Все чаще Тополева посещали мысли о том, что для содержания этой махины ФСИН со всеми его зонами и тюрьмами надо сажать как можно больше людей, а полиция с ее палочной системой все равно не справляется с планом посадок, поэтому очень нужны, просто необходимы так называемые возвращенцы. Это и те, кого вернули с неотбытым сроком по УДО, и с исправительно-трудовых работ. А вновь преступившие закон на воле — это самый лучший материал для работы в зоне. И раз уж стратегия развития ФСИН нацелена прежде всего на работающий контингент и, соответственно, перекраску лагерей из черных в красные, то под нее и подбирают категорию отбывающих наказание, которых чаще всего отпускают досрочно, чтобы потом снова поприветствовать в своих рядах. А тех осужденных, что специально заезжают в лагеря, чтобы красиво пожить за счет других так, как не могут жить на воле, наоборот стараются сокращать либо за счет перевоспитания в жестких козлячьих колониях вроде семерки, либо распределять в черные воровские лагеря, где таких самих разводят, как кроликов, превращая в шнырей или пехоту[135]. Гриша прикинул, что только для поддержания работы всех агрегатов и помещений колонии необходимо минимум триста зэков, а для полной занятости всех станков и рабочих площадей промышленной зоны — еще как минимум пятьсот. Поэтому восемьсот или тысяча заключенных исправительной колонии просто необходимы для ее работы! Если будет меньше, то без постоянных ремонтов и обслуживания оборудования и зданий все быстро начнет приходить в упадок и разрушаться, а строить заново гораздо затратнее, чем поддерживать на плаву, да еще и за счет самих сидельцев.
В понедельник седьмого ноября Тополева в сопровождении двух дубаков доставили из карантина в административное здание к начальнику оперчасти Измаилову Ильясу Наильевичу. Он был приветлив и улыбчив, по-родственному назвал Григория Гришей и приступил к расспросам.
— Как съездил на семерку? — задал он первый вопрос.
— Хорошо. Очень поучительно и информативно, — так же открыто улыбаясь, ответил Тополев.
— А зачем тогда вернулся? — изображая недоумение, спросил Ильяс.
— А я откуда знаю? Думал, вы мне расскажете, почему меня вернули. Я сам не просился. Утром сказали «на этап», я и поехал.
— Ладно, разузнаю, раз ты просишь! Догадываешься, почему я тебя пригласил? — интригующе поинтересовался Измаилов.
— Неужели чтобы выпить за годовщину Великой Октябрьской социалистической революции? — пошутил Гриша.
— Все хиханьки да хаханьки? Все тебе весело, Тополев? А тут Феруз очень на тебя сердится и жаждет твоей крови! — очень серьезно заявил начальник оперчасти.
— Шо, опять? — понизив голос и перейдя на одесский говор, переспросил Григорий. — Дежавю какое-то! Что на этот раз?
— Ты дал на него показания уэсбэшнику по вымогательству, и его тут по твоей вине таскали и допрашивали не один день. Так что я теперь и не знаю, что с тобой делать.
— Ну, во-первых, это неправда! — пояснил уже серьезно Тополев. — Я ни на кого показаний не давал и никого не сдавал. Это легко проверить, запросив подписанные мной показания. А во-вторых, сразу предупреждаю, что на БМ закрываться не стану и обратно на семерку не поеду!
Ильяс снова повторил ту фразу, которую Гриша уже слышал от него в январе этого года: «Какой ты трудный!» — выставил его в коридор и приказал ждать. Минут через двадцать Наильич вышел одетый в зимнюю куртку и спросил:
— Сколько тебе осталось сидеть?
— Да практически ничего: десять месяцев, — ответил Тополев.
— Ой-ё! — отреагировал, скривив физиономию, начальник. — Возвращайся в карантин. Позже вызову. Скорее всего, завтра, а может, и сегодня еще. Иди!
Пока Гриша ждал Измаилова в коридоре, мимо него шныряли знакомые и совсем новые зэки. Молоданов — новый завхоз столовой, который так же, как и Тополев, был на семерке и недавно вернулся обратно, рассказал Григорию, что по лагерю ходят слухи, будто после Нового года всю тройку вывезут на единичку в Тамбов. Но поскольку та зона гораздо меньше, то оставят всего восемьсот человек из нынешних тысячи трехсот, поэтому скоро будут освобождать по УДО как можно больше народа.
— А в ИК-3 ничего не меняется! — восторженно сказал в ответ Гриша. — Как обычно, все разговоры в основном об УДО, амнистии и законе «день за полтора», а теперь еще и про переезд придумали. У вас не так скучно! На семерке в основном на политические темы народ базарит, Путина клеймит, как будто именно он во всем бедламе виноват. Но там у всех сроки конские, поэтому о свободе могут мечтать только избранные. А у нас в колонии средний срок — где-то трешка, поэтому все мысли о том, как бы поскорее сдриснуть на свободу, при этом ничего для этого не делая…
В среду девятого ноября Григория снова вызвали на вахту. В кабинете Измаилова на этот раз, кроме него, были еще Пузин — замполит, или заместитель начальника по воспитательной работе, — и сам Болтнев — почему-то с майорскими погонами на кителе.
— Пиши заявление на перевод на семерку! — начал с порога Ильяс.
— Снова-здорово! — отреагировал от неожиданности Гриша.
— А куда нам тебя девать прикажешь? — продолжил Измаилов. — Я звонил в УСБ, и там мне подтвердили, что ты слил им Феруза, поэтому твое нахождение в лагере считаю небезопасным.
— Я же сказал, что ни от кого