— Я же докладывал вам, Сергей Александрович, что у них тут кафе «Уют», а не барак следственного изолятора! — удовлетворенно произнес Ильяс. — Устроили здесь вертеп! Я уверен, что сейчас еще и мобильники найдем!
— Не «Уют», а «Плакучая ива»! — поправил начальника оперчасти Григорий. — Пришли бы вы вчера, мы бы вас таким вкусным пловом угостили! А сегодня извините — только сосиски вареные и макароны с сыром.
— Он еще и издевается над вами! — по-доброму хмыкнул Болтнев.
— Как можно? — подыграл ему Тополев. — Издеваться над Ильясом Наиличем? Мы с ним так дружим и почти любим друг друга, что это практически невозможно!
Измаилов скривился, покраснел и заиграл скулами, но промолчал в ответ, видя, что начальник поддерживает этот шутливый разговор.
— Вижу, что тебе не по душе такие речи, Ильяс Наильевич, — сказал Болтнев. — Найдешь мобилу — забирай себе Тополева на растерзание, а не найдешь — сам виноват!
— О чем вы? Какие мобилы у бедных несчастных зэков? — наигранно взмолился Гриша. — Книги и воспоминания о воле — вот и весь наш досуг после тяжелого ежедневного труда.
— Про труд ваш тяжелый можешь мне не рассказывать: загораете на заднем дворе с утра до вечера. Вон шоколадный весь с ног до головы! — отметил начальник колонии.
— Это у меня национальный признак — цвет кожи! Я еврей, и летом даже от лампочки загар получаю. Ничего с этим поделать не могу… Проклятая наследственность по бабушкиной линии!
— Дедушке своему расскажи! — сказал Болтнев. — А что читаете, позвольте осведомиться?
— Александр Библию перечитывает, а я все больше по юридической части. Сейчас вот Уголовно-исправительный кодекс штудирую и правила внутреннего распорядка, чтобы гражданину начальнику оперчасти обоснованно объяснять, что он вправе делать со мной, а что категорически не может, несмотря на сильное желание.
— Трепло ты, Тополев! Как ты уцелел за эти три года в местах лишения свободы, ума не приложу! — улыбнувшись, произнес Болтнев. — Баблояну ты телефон давал? Знаю, что ты! Жуков не посмел бы мой приказ нарушить.
— Если бы у меня был мобильный, — мечтательно затянул свою любимую песню Гриша, — может, я и дал бы позвонить банкиру. Я же вам ничего не обещал?
— Вот ты еврей! Так посмотришь — вроде, нормальный человек. А прожидь из тебя так и лезет наружу!
— Сергей Александрович, антисемитом могу быть только я из нас двоих, потому что мне это по национальности положено. А вам не к лицу опускаться до межнациональной розни: не ровен час, кто услышит — замучаетесь в прокуратуре отписываться.
— Ну что там у вас с телефонами, нашли? — крикнул начальник в коридор своим подчиненным.
— Нет пока, но обязательно найдем! — отчитался Измаилов, прибежав из другого крыла здания.
Они рыскали по всем комнатам, залезали в ранее известные им курки, про которые даже Жуков не знал, долго шарили по карманам в гардеробной, но за час так ничего и не нашли.
— Ладно, закругляйтесь! — скомандовал Болтнев. — Повезло вам сегодня, Григорий Викторович. Я слово свое держу! Операм на съеденье вас не отдам, хотя они очень просили, но тут сами виноваты. Если сказали, что у вас тут как минимум три мобильника, то должны отвечать за свои слова. А раз не нашли, то примите мои глубочайшие извинения за беспокойство! В следующий раз придем и заберем.
— Ну что вы, что вы! Какие могут быть обиды между нами? — продолжил играть роль Григорий.
— Мобильники не нашли, но за плитку ответить придется! — уже серьезно сказал Болтнев. — Наказывать тебя не буду — настроение у меня сегодня хорошее. Но чтобы я тебя больше на ПФРСИ не видел! Это ясно?
— Вот, блин, попал… А так все хорошо начиналось! — не переставая дурачиться, сказал Гриша.
— Все, вопрос закрыт! Иди в отряд и займись там чем-нибудь полезным.
— Жалобу какую-нибудь накатать? Вы про это?
— Попробуй только! Закрою сразу же до конца срока в штрафной изолятор и выпущу на волю только вечером! — шутя, пригрозил начальник.
— Не имеете права: освободить надо до полудня — по закону! — так же шаловливо ответил Григорий.
— Вот! Теперь вижу, что не соврал про штудирование УИК и ПВР. Молодец!
Все сотрудники администрации, кроме Болтнева, после обыска ПФРСИ уходили явно в плохом настроении: информация по мобилам не подтвердилась, и улов был невелик. Гриша договорился с дневальным Антоном, что заберет свой телефон позднее, чтобы не попасться с запретом в бараке или на улице, пока опера и дубаки еще сильно на него злятся и могут снова устроить облаву. Он пошел в отряд, как велел Болтнев.
После обеда в барак привели пятерых новеньких после распределения, в том числе и Баблояна. Курбатов, увидев своего бывшего начальника в коридоре, изменился в лице и даже побледнел. Хотя он выглядел намного солиднее и крупнее Гагика, было заметно, что он его боится. Исполняющий обязанности завхоза смотрел на своего шефа по банку и подчиненного в бараке, как двоечник на отца с ремнем в руках.
— Не буду я тебя трогать! — сразу же объявил Баблоян. — Каждый борется за свободу по-своему, как мне тут недавно один умный человек сказал. Поэтому я тебя прощаю и зла не держу. Только ты об одном подумай: вот я вины не признал, никого не сдал и получил семь лет. А ты сотрудничал со следствием, весь в признанке и обличающих других показаниях, а уехал на шестерик… Где справедливость? Скажи!
— Прости меня, Гагик Борикович! Прости, ради Бога! — заныл Курбатов. — Запугали меня, а потом, сам видишь, и обманули впридачу. Верой и правдой служить тебе буду!
— Не нужна мне больше твоя служба! Живи мужиком, и Бог тебе судья. Ко мне, главное, не лезь и не стучи на меня.
— Да что ты! Как ты только подумать такое мог?
— Я тебя больше десяти лет знаю, поэтому и говорю. Ладно, иди работай, я тут как-нибудь без тебя разберусь, — по привычке в приказном тоне произнес Гагик.
— Пойдемте я вас по шконкам распределю! — предложил дневальный и направился в сторону спального помещения.
— Гагика Бориковича на нижнюю положи! Слышишь? — кричал из другого конца коридора Курбатов.
Гриша играл в нарды на кормокухне, соскучившись по этой игре. Ни Жуков, ни его подчиненные не любили эту восточную забаву — Тополев громил всех своих соотрядников подряд, шутил и смеялся и только краем глаза заметил экскурсантов, которым дневальный показывал барак и рассказывал, что, где и как.