— Она намного моложе тебя. — Ийя Марта наклонилась ко мне. — Потому что семья твоего мужа уважает тебя, Йеджиде, и знает твою ценность. Они считают тебя хорошей женой.
Баба Лола откашлялся.
— Йеджиде, я хочу похвалить тебя как человека. Я вижу, как сильно ты стремишься, чтобы наш сын оставил после себя наследника. Потому мы и знаем, что ты не станешь воспринимать эту новую жену как соперницу. Ее зовут Фумилайо; мы знаем и верим, что ты примешь ее и станешь относиться к ней как к младшей сестре.
— Подруге, — добавила Ийя Марта.
— Дочери, — кивнул Баба Лола.
Ийя Марта похлопала Фуми по спине.
— Ойя[7], ступай и поздоровайся со своей ийяле[8].
Я вздрогнула, когда Ийя Марта назвала меня ийяле. Аж уши затрещали от этого слова: ийяле — первая жена. Вердикт, что меня одной оказалось для мужа недостаточно.
Фуми подошла и села рядом на диван.
Баба Лола покачал головой:
— Фуми, встань на колени. Твой поезд только отошел от станции и отстает на двадцать лет. В этом доме Йеджиде опережает тебя во всем.
Фуми послушалась, положила руки мне на колени и улыбнулась. У меня зачесались ладони: хотелось влепить ей пощечину, чтобы она перестала лыбиться.
Я повернулась и посмотрела на Акина, надеясь, что он не знал об этой засаде. В его взгляде читалась молчаливая мольба. Натянутая улыбка стерлась с моего лица. Гнев сомкнулся вокруг сердца огненным кулаком. Кровь застучала в голове прямо между глаз.
— Ты знал об этом, Акин? — спросила я по-английски, заведомо исключая из разговора двух старших родственников, говоривших только на языке йоруба.
Акин промолчал и почесал указательным пальцем переносицу.
Я огляделась в поисках точки, где сосредоточить взгляд. Белые кружевные занавески с голубой каймой, серый диван, ковер того же цвета с пятном от кофе, которое я больше года никак не могла вывести. Пятно было не в центре и не с краю: на него нельзя было поставить ни столик, ни кресла. Бежевое платье Фуми было того же цвета, что и это пятно, и моя блузка. Она положила руки мне чуть ниже колен и обхватила мои голые ноги. Я уставилась на эти руки и никак не могла заставить себя посмотреть выше, выше широких и длинных рукавов ее платья. Я не могла заставить себя посмотреть ей в лицо.
— Обними ее, Йеджиде.
Я не поняла, кто это сказал. В голове пылало пламя, разгораясь все сильнее; я закипала. Любой мог это сказать — Ийя Марта, Баба Лола, сам Господь. Мне было все равно.
Я снова повернулась к мужу:
— Ты знал об этом, Акин? Знал и не предупредил меня? Знал? Знал? Ах ты ублюдок. После всего, что я пережила. Гребаный ублюдок!
Я не успела отвесить ему пощечину: Акин поймал мою руку.
Ийя Марта возмущенно вскрикнула, но не это заставило меня прекратить, а нежность, с которой Акин провел большим пальцем по моей ладони. Я отвернулась, не в силах вынести его взгляд.
— Что она сказала? — спросил Баба Лола у новой жены.
— Йеджиде, прошу. — Акин сжал мою ладонь.
— Что он ублюдок, — шепотом перевела Фуми, будто слова жгли ей рот.
Ийя Марта закричала и закрыла лицо руками. Эта показуха меня ничуть не одурачила. Я знала, что внутри она злорадствует. Наверняка неделями будет пересказывать эту историю другим отцовским женам.
— Нельзя оскорблять мужа и эту девочку. Ты можешь думать что угодно, но он по-прежнему твой муж. Он и так слишком много для тебя делает. Из-за тебя он нашел Фуми квартиру, хотя в вашем доме всем бы хватило места. — Ийя Марта окинула взглядом гостиную и развела руками, будто показывая мне мой собственный дом, за который я, между прочим, каждый месяц платила половину аренды. — Ты, Йеджиде, должна быть благодарна мужу!
Ийя Марта замолчала, но рот не закрыла. Я знала, что у нее изо рта отвратительно воняет старой мочой и, если приблизиться, можно уловить эту вонь. Баба Лола специально сел от нее подальше.
По правилам мне надо было встать на колени, склонить голову, как виноватой школьнице, несущей наказание, и извиниться за то, что оскорбила мужа и заодно его мать. Меня бы простили: я могла сказать, что дьявол меня надоумил, погода сказалась или косички слишком туго заплели, отчего у меня разболелась голова и потому я неуважительно отозвалась о муже в присутствии посторонних. Но мое тело окаменело, как скрюченная артритом рука, и я просто не могла заставить его принять другую, нежеланную форму. Я впервые проигнорировала недовольство родственников и встала, хотя должна была преклонить колени. Выпрямившись в полный рост, я почувствовала себя выше.
— Пойду приготовлю еду, — сказала я, не удосужившись спросить, что они хотят. Они познакомили меня с Фуми; теперь по правилам можно было подать угощение. Я была не в настроении готовить отдельно для каждого и подала то, что было: бобовую кашу. Смешала трехдневные бобы, которые планировала выбросить, со свежими, только что приготовленными. Я знала, что они заметят несвежий вкус, но рассчитывала, что Баба Лола продолжит есть из-за чувства вины, которое он маскировал возмущением, а Ийя Марта — из-за тайного злорадства, которое она скрывала под притворной заботой. Чтобы им лучше глоталось, я села на колени и извинилась перед ними. Ийя Марта улыбнулась и сказала, что отказалась бы от угощения, если бы я продолжила вести себя как уличная девка. Я снова извинилась и для пущего эффекта обняла желтую женщину. Та пахла кокосовым маслом и ванилью. Я смотрела, как они едят, и пила солодовый напиток[9] прямо из бутылки. Акин есть не стал, а я надеялась.
Когда гости пожаловались, что предпочли бы толченый ямс с овощным рагу и сушеной рыбой, я проигнорировала взгляд Акина. А ведь в другой день бросилась бы на кухню толочь ямс. Но сейчас мне хотелось сказать, что, если им хочется ямса, пусть встают и сами толкут свой ямс. Я проглотила дерзкие слова, обжигавшие горло, запила их солодом и ответила, что не могу