Убивать коронера было нельзя, ведь его оболочка должна держаться стабильно. Поэтому этот человек должен был «исчезнуть» в отпуске или на больничном, но так, чтобы никто не хватился его тела.
Пока что он может вместо него ходить на работу и ждать начала третьего этапа двадцать девятого октября.
Благо вместе с телом передавались и знания вместе с навыками.
Мастер наклонился и с легкостью, не свойственной рыхловатому телу, которое он скопировал, поднял настоящего коронера. Он уложил его на ту же каталку, с которой только что сгрузил голого медбрата в угол. Одев его обратно в рабочую форму, Мастер оттянул его в угол и усадил на раскладной железный стул, чтобы тот через время проснулся и подумал, что ему все почудилось.
Коронера он накрыл плотным прорезиненным полотнищем так, чтобы снаружи это выглядело как подготовленное к транспортировке тело. Затем он обыскал карманы брюк, висевших на стуле.
Кошелек, пропуск, телефон… ага, вот они. Ключи от машины. Брелок с эмблемой имперского автопрома.
— Отлично, — усмехнулся Мастер.
Он покатил каталку к черному ходу. Коридоры были пусты, и это играло ему на руку.
Выйдя на пандус для погрузки, Мастер вдохнул холодный ночной воздух. Парковка для персонала была полупустой. Он нажал кнопку на брелоке.
В дальнем углу мигнул фарами и пискнул неприметный черный седан средней паршивости.
Мастер, не теряя времени, подкатил каталку к машине. Огляделся. Никого. Окна здания темные, только дежурное освещение.
Он открыл багажник. Там было пусто, только канистра с омывайкой и набор инструментов.
— Извини за неудобства, коллега, — пробормотал он, подхватывая бессознательное тело подмышки.
Коронер был тяжелым, обмякшим, но для существа, идеально управляющего своей физиологией, это не было проблемой. Мастер усилил мышцы спины и рук, перебросил тело через борт и уложил его в багажник, свернув калачиком.
Тот застонал во сне, начиная приходить в себя.
Мастер нажал на сонную артерию и снова отправил бедолагу в глубокое забытье.
— Спи. Тебе предстоит долгая поездка.
Он захлопнул крышку багажника.
Мастер сел за руль, немного подогнал под себя сидение и вставил ключ в замок зажигания. Двигатель ожил с тихим урчанием.
Выезжая с территории морга, Мастер бросил взгляд в зеркало заднего вида. Никто не бежал следом, никакой тревоги. Он был просто усталым врачом, который закончил смену и едет домой.
Только направлялся он не домой.
Он знал одно подходящее место. Старая охотничья заимка в лесах под Сергиевым Посадом. Глушь, бурелом, ни души на километры вокруг. Идеальное место, чтобы спрятать то, что не должно быть найдено. Там есть подвал. Сухой, глубокий подвал с крепкой дверью. Идеально.
Глава 20
Две недели пролетели словно в режиме ускоренной перемотки.
Алиса, к моему искреннему восхищению, умудрялась усидеть на двух стульях одновременно, причем делала это с грацией опытного эквилибриста. Днем она добросовестно выполняла обязанности помощника коронера, заполняя бесконечные формы и реестры, а в любую свободную минуту ныряла в телефон или планшет, управляя расконсервацией верфи.
Я слышал, как она в перерывах между приемом документов жестко отчитывала поставщиков кабеля или согласовывала график выхода бригад с Михаилом Петровичем. И, надо признать, получалось у нее это блестяще. Завод оживал, пусть пока на бумаге и в телефонных разговорах, но пульс там уже прощупывался отчетливый.
Отец, вняв голосу разума и моим настойчивым рекомендациям, не стал тянуть резину. Он купил билет на ближайший рейс и улетел в Москву. Я выдохнул с облегчением. При всем уважении к Андрею Ивановичу, жить в режиме «примерный сын» двадцать четыре часа в сутки было утомительно. А еще более утомительным было вступать с ним в дискуссии насчет моей частной жизни и отстаивать собственные интересы.
А вот Лидия меня удивила.
Я ожидал, что она, как человек творческий и возвышенный, будет держаться от прозекторской подальше, ограничиваясь бумажной работой. Но она, видимо, решила, что раз уж влезла в эту лодку, то грести нужно по-настоящему. Она договорилась с Воронцовой, и теперь она довольно много времени проводила возле секционного стола.
Ольга же взялась обучать Лидию азам вскрытия, как мне казалось, с таким воодушевлением, словно ей никогда в жизни ранее не выпадала такая возможность, а тут на тебе — готовый интерн, пускай ничего не знающий толком об анатомии, но готовый учиться.
— Здесь разрез должен быть глубже, не бойся, — доносился голос Воронцовой. — Это не живая ткань, она не сократится.
И Лидия, закусив губу, резала. Училась держать скальпель, не морщиться от запаха, видеть в хаосе внутренних органов понятную систему.
Я наблюдал за этим со смешанными чувствами. Медицина — наука ревнивая и сложная. Людям требуются годы в университете, а затем интернатура, ординатура и еще лет десять практики, чтобы начать понимать, что ты делаешь. А некоторые, положив на это жизнь, так и остаются ремесленниками, не став мастерами.
Но был в этом обучении один неоспоримый плюс, который примирял меня с происходящим. Ее пациенты уже мертвы. Лидия не могла совершить врачебную ошибку. Она не могла назначить неверное лечение, пропустить симптом, который сведет человека в могилу через месяц. Мертвые прощают ошибки, потому что им уже все равно. Для начала пути — идеальный полигон.
Сам же я погрузился в учебу. Днем — местные учебники и кодексы, чтобы не ударить в грязь лицом перед комиссией в Москве. Вечером и ночью — гримуар.
Я штудировал его страницы и впитывал знания, ощущая ощутимый прогресс. Если раньше переключение на магическое зрение требовало концентрации и времени, то теперь это происходило мгновенно, стоило лишь пожелать. Я научился «дотягиваться» до объектов на дистанции, не вставая с кресла. Научился дозировать энергию, расходуя ее по каплям, а не выплескивая ведрами.
Я стал сильнее.
Но главная заноза так и осталась сидеть в мозгу.
Доппельгангер.
Он был где-то там, в Москве. Я был уверен, что он не сбежал. Твари такого уровня не бегут, поджав хвост, после одной неудачи. Они затаиваются, зализывают раны и готовят новый удар.
Но Москва — огромный муравейник. Найти там одного, да еще и способного менять лица, задача из разряда невыполнимых. Если у меня не будет козыря в рукаве, я просто потеряю время.
Вечером накануне отъезда, когда дом уснул, я сидел в своем кабинете. На столе лежал гримуар, тускло поблескивая кожаным переплетом в свете лампы.
— Слушай, букварь, — обратился я к нему, нарушая тишину.
— Чего тебе, неугомонный? — отозвался он. Голос в голове